Даниэль (жалобно): Я не запомнил их всех…
Эмиль (протягивая три вырванных листочка): Я вам записал!
Даниэль (убито): Мне пора. Спасибо. До свидания… Господа…
Общее прощание, потом молчание… Вдруг Эмиль вскочил, накинул максово пальто, эженов шарф и помчался догонять Даниэля. Настиг уже на улице:
— Эй! погодите! Мне тут тоже пара мыслишек заскочила. Во-первых, из этих друзей можно забабахать обалденную франшизу! Тринадцать книг, чтоб в каждой рулил кто-то один, а другие — на подхвате. И ещё было бы прикольно, если бы то и дело их таланты висели над лужей, то есть им приходилось делать то, чего они не умеют, там: женщине — драться, магнетезёру — разбирать каракули, негру — тащиться на свидание, ведь грош цена ж книге, в которой не над чем поржать!
— Почему вы так странно говорите?
— Хашеньки! А почему вы так странно пишете? У вас из семи прилагательных — пять в превосходной степени.
— Видимо, в такой степени пребывали качества описываемых мною людей и вещей. Или я не имею права использовать возможности французской грамматики?
— День деньской у моря синего-пресинего ревмя ревут и воем воют чуда чудные и дива дивные.
— Что это?
— Маленькая пародийная стилизация.
— Уж тавотологиями-то я точно не грешу!
— Тавтологии служили для усиления эффекта — до изобретения степеней сравнения и синонимов. Лет через триста ваши нагромождения покажутся такой же неладухой.
— … Вы считаете меня бездарным?
— Да нет! Сейчас кого ни открой — на второй странице либо увязнешь в сложноподчинённом со вводными конструкциями и причастными оборотами, либо оглохнешь от превосходностей…
— Вы все стремитесь снабдить меня идеями…
— Так вы за этим и пришли.
— По-вашему, я не в состоянии ничего придумать?
— Придумать может любой дурак, а вот написать!..
— … Тринадцать человек… Не слишком ли много? И число какое-то…
— Очень хорошее и важное число — столько было апостолов вместе с Христом и древних пэров с королями.
— Как жаль, что сам Эжен не захотел дружить с Монкарнаком, — чуть слышно посетовал Даниэль.
— Уж такой уж он гордец. Или скромник…
— … Я чувствую себя художником, нашедшем модель своей мечты, но не знающим, как уговорить её позировать.
— Значит, остаётся зарисовывать исподтишка. Глядишь, со временем получится и что-нибудь толковое. Кстати, вы, наверное думаете: «Чего это он за мной идёт?». Во-первых, одному на улице небезопасно: в городе рыщет маньяк, для забавы убивающий молодых парней вроде нас. Во-вторых, Макс сказал, что отдал вам моего Казанову… Нет, ну, ведь это надо же! Я неделю валялся у него в ногах, чтоб он согласился посмотреть (ведь он позднее семнадцатого века ничего не читает); надеялся: может, Нази понравится…
Не усмотрев в своих окнах света, Даниэль пригласил спутника подняться. В мансарде он сразу обнаружил следы визита друзей: в топке — головня, на каминной полке мелом начерчены три крестика, на столе записка. Первым схватил её Эмиль.
— Это мне! — возмутился писатель.