— Стойте, потойтите сюта!
Вернулся, забрался за портьеру с другой стороны.
— Простите, что потревожил, мадемуазель.
— Афкуста, — представилась девочка лет одиннадати-двенадцати, — А фас как софут?
— Эжен.
На коленях она держала книгу, в руках — деревянный нож. Сероглазая, тёмно-русая, простоликая, она никому бы не показалась миловидной, но эженово сердце провалилось на два ребра: мадемуазель де Нусинген была как никто похожа на своего французского деда. И смотрела так, словно тоже кого-то узнавала в незнакомце.
— А кто фы?
— Ваш покорный слуга.
Девочка улыбнулась:
— Это не отфет.
— Что вы читаете?
Подняла и показал обложу:
Karl L. Immermann.
DAS TAL VON RONCEVAL.
— Это роман?
— Нет, трама, тракётия… Это тавняя хистория. Потщти лекента.
— Плохо.
— Што?
— Что есть трагедии.
Глава CXXX Колодец памяти
У Богородицы не было нимба, но прямо над Её головой на низком потолке мерцал блик, от которого бежали кольца отсветов, как волны по воде — от канувшего камушка. Соскользнув по стенам и вполовину потускнев, они стекались к ногам Пречистой, прятались под край Её бедной, тёмной ризы. Когда Она встала, чтоб подойти ближе к гостье, центр лучей-обручей сместился, сохраняя свою связь с Источником. Проходя сквозь Анну, святой свет подсказал о своём предназначении. Понимая теперь, что говорить ничего не нужно, паломница протянула обеими руками брошь.
— Как он? — тихо спросила Благодатная, бережно беря и с нежностью рассматривая талисман.
— Хочет вырастить дерево… Ему ведь удастся?
— Да, пусть…
— Вы встречались с ним… в Раю?
— Нет. В мире спящих, единственном убежище во время великого бедствия, когда всё небо было красным от пожара двух столкнувшихся планет. Никого не скорбел больше него. Увидев меня, он взмолился, чтоб его вернули туда, в огонь.
— Он считал себя виноватым во всём, но был ли таковым?
— Да, в нём оказалось больше гнева и силы, чем в других людях. Но он не хотел того, что случилось. А между тем тогда, на влажных и мягких долинах, вместивших вдруг всё человечество, прорастало что-то лучшее, чем наше разбитое блаженство. Мы, беженцы Царства Радости, признавались себе, что всегда с печалью и жалостью думали о братьях и сёстрах, брошенных в Царство Боли. И вот мы видим их, изумлённых нежданным, досрочным прекращением их терзаний. Многие мученики потом говорили, что обнимая этих несчастных, потерянных и обретённых, они испытывали не меньший восторг и отраду, чем в миг первого вступления в мир вечного света. Те же, грешники, получили утешение, на которое не смели надеяться. Даже ангелы, безвольные, бесчувственные существа, держали за руки своих отпадших родичей, не так уж и обезображенных, нисколько не свирепых. На всё это я указала ему со словами: «Ты можешь осуждать себя или хулить своих властителей, отгонять смирение, гнушаться покоем, но посмотри, как много любви здесь, вокруг».
— А он?
— Его глаза были черны и глухи, отчаяние — обширно до того, что свет уразумения увиденного и услышанного в тот момент должен несколько веков лететь сквозь пустоту и лишь затем достигнуть сердца его духа… Не показалось ли тебе, что утешение его уже близко?
— Нет, но, может, моя провожатая, Дануше, окажется зорче. Ей как раз нужно встретиться с ним.
— Ты много заботишься о других, но у тебя есть и свои дела.
— Они мне кажутся каким-то тупиком…