— Привет. Чем заняты?
— Ничем особенным, — писатель захлопнул какую-то первопечатную поэму.
— Тогда, может, самое время сходить в гости?
— К кому?
— Ну, хоть к графу де Марсе.
— В таком виде?
— Если хотите, переоденьтесь: спешки нет.
— Я о вашем…
— С моим всё в порядке.
Сдав книгу, Даниэль спросил:
— А почему именно к де Марсе?
— Он сейчас выздоравливает от тифа, значит, настроение у него должно быть лучше некуда.
На лестнице их обогнал интеллигент почтенных лет, тот самый, с которым Эжен заговорил, разыскивая шерсть. Он спешил к собаке, уже вскочившей и заплясавшей, завилявшей больше половиной тела.
— Оксфорд, мальчик! Соскучился! — ласково говорил псу его человек.
— Знаете, кто это? — шепнул Даниэль? — Профессор Изенгрим де Фороньеж, лучший в мире дантист.
— Зубной врач?
— Специалист по Данте Алигьери. Он также автор истории тамплиеров, монографии о Святом Бернаре, нескольких статей о Шекспире.
— Круто… Пойдём или поедем?
— Я так давно не был в карете…
— Понятно.
Через две минуты Эжен закрыл за собой и спутником дверцу фиакра.
— Как быстро испаряются твои спартанские принципы — вы это обо мне думаете?
— Оставим спартанские принципы Спарте. Вам нездоровится?
— О, имея такого друга, как Бьяншон, и при желании не разболеешься! Но вчерашние сутки… начисто вынесли мне мозг, как говорят студенты. И почему мне, а не мой, из меня или у меня?
— Если об исчезновении мозга вещать логично и грамотно — кто ж поверит!
— Нда. Ну, так вот. Прошлым утром я встал как обычно, но пошёл, и довольно спешно, к вашему другу, графу де Траю. Зачем? Без понятия! А он как будто меня ждал, при этом собирался уходить. Ему хватило, извините, наглости препоручить мне свою даму, спавшую тогда ещё в наряде Евы. «Главное, — сказал, — не позволяйте ей читать». Как вам ситуация!? Проснувшись, графиня долго и тревожно допытывалась, куда делся её возлюбленный; уяснив, что я не располагаю сведениями, поинтересовалась вами, затем, наконец, мной самим, а потом принялась описывать свой вчерашний вечер: Максим заказал побольше еды из ресторана к ужину, чтоб её пришлось нести двоим официантам. Когда молодые люди явились, он, граф, попросил их составить ночную компанию этой экстравагантной чете, объяснил им их обязанности, пообещал награду. И, по словам госпожи Анастази, лучшую часть ночи она пролежала на столе связанной и с накрытыми глазами, пока наёмники целовали ей грудь, а жених усердствовал в своей, главной роли… Ну, вот ответьте, что бы вы чувствовали, если бы с вами так немыслимо, жестоко откровенничала не любимая, но всё-таки… привлекательная женщина?
— Едва ли я развожделелся бы…
— Кто говорит о вожделении! Я — о крайнем смущении… Дождавшись графа, я со всей резкостью посоветовал ему в следующий раз кого-нибудь другого пригласить к себе в евнухи!
— А он что?
— Он ничего, но — дальше самое поразительное — выйдя из его квартиры на лестницу, я оказался на пороге его же спальни и увидел на кровати… себя самого, укрытого… и без признаков одежды. Невольно вскрикнув, я разбудил второго себя, и как только он открыл глаза, моё зрение и вся моя душа перенеслись в него, в меня лежащего, а на месте себя стоящего я обнаружил — вашего Максима!
— И что он?
— Эжен, вас всё это не удивляет?
— Мне очень интересно. Следует ведь знать, как живут твои друзья.
— Надеюсь, это определение охватывает всех персонажей моей повести.
— Конечно. Я уверен, что и официанты были отличными парнями. Ну, так что же Макс?
— Ъх… Он сказал примерно следующее: «Сударь, если недавние события вдохновят вас на новеллу или какое-либо иное произведение, я охотно подскажу два-три издательства, пригодных для его сбыта; платят они скуповато, но, в сущности, тут не за что платить: эротическое искусство — не труд, а род наслаждения». Я попросил его выйти. Надо отдать ему должное: он добросовестно старался не красоваться своим превосходством, позволил мне спокойно одеться и покинуть вертеп.
— А где была Нази?
— Не знаю! Не напоминайте мне об этой… фее!
— Она богиня — нельзя её осуждать.
Даниэль решил было, что Эжен тайно влюблён в чужую наложницу, но его богиня прозвучала почти как больная, и писатель опять не знал, что думать.