Лекарство всё же пригодилось — у Анастази к ночи тоже начался жар — Макс с порога спальни почувствовал, как нездорово горячеет её тело. Она безропотно проглотила порошок, запила горячим сладким отваром и спряталась под одеялом до утра.
Друзья хотели бы остаться с Максом и его страдальцами, но им и работать было нужно, и места тут не находилось. Макс сам нигде не мог прикорнуть. Он дремал, сидя за столом, поминутно поднимая голову с раскрытой медицинской энциклопедии прошлого века, толстой и вздорной.
— Мясо! Мясо! — полувнятно застонал Эжен в первом часу. Он ощущал себя лежащим в саркофаге-шалаше, сделанном из кровавых рёбер, похожих на говяжьи, но крупнее; темно и душно, всюду драная, багровая, мерзко сочащаяся свежеумерщвлённая плоть. Кошмар прогрессировал: собственное существо Эженка как будто стало уменьшаться, а замуровавшая его туша — расти, и пустота между ним и той тошнотворной материей была ещё душней и страшней.
Держащий руку на его лбе, Макс всеми усилиями души старался понять, что творится по ту сторону мозгового вещества. И — если можно считывать мысли, почему нельзя подглядывать сны? — у него получилось. Ужаса того же он не испытал, постиг лишь содержание бреда: сырое мясо на костях как эмпирическая универсалия и чёрный вакуум расширяющегося вокруг пространства как её неутешительная полярность; боль или ничто как формула существования.
— Эжен, — Макс воспользовался обретённой властью, — Смотри сюда, — он вытянул булавку из гобелена и заставил снежинку плавно поворачиваться в воздухе над головой больного, — Вот, что ещё есть, — сказал легко и нежно, словно голосом самого этого чуда, — Смотри на неё.
И Эжен, пока хватало сил, держался глазами за хрупкий бело-розовый цветок-скелет, порхающий, последний из всего, что есть во вселенной, на самой её границе.
К рассвету он не подавал почти никаких признаков болезни и жизни.
Макс в отчаянии принимался изучать вчерашние чертежи и расчеты, думал: неужели он так и уйдёт!? Надежды были только на Анастази и на Эмиля, но она молчала, а он не приходил.
Пришёл Орас. Выслушал, как прошла ночь, осмотрел Эжена и проговорил понуро:
— Не все симптомы пока на лицо, но это, скорей всего, тиф… И кризис ещё впереди… Вам надо остерегаться инфекции. Его бельё… лучше уничтожать. Мойте чаще руки, не сидите рядом без необходимости, не прикасайтесь кожа к коже.
— Я знаю.
— Откуда?… Прощайте.
— Тиф… По-гречески — туман. По-германски — глубоко… А почему так называют хворь? — забормотал Эжен, как только Орас ушёл.
— Из-за бреда.
— А. Na ja, — и снова забылся.
Глава LVII. В которой Эжен прощается со всеми и делит своё достояние
— Она ведь не железная? — сказал больной, глядя на снежинку и приподнимая к ней едваупрвляемую руку. Приближался полдень. Макс поднял голову с локтей:
— Что?
— Старики говорят, что умирать надо с оружием, но,… — обвёл комнату несвоим, мутно-тёмным взором, — вот здесь… я не вижу ни одного предмета, которым нельзя было бы убить,… — и улыбнулся как-то удивлённо или жалобно, зашевелился, но сразу изнемог.
— Оружие, — ответил Макс, подходя и поддвигая за собой стул, — это не то, чем убиваешь, а то, что любишь. Это — делает нас сильней.
— Да, — глаза Эжена, к радости собрата, процветились, — Верно… Знаешь, что я понял этой ночью? Я придумал, как измерить Космос.
— Есть мнение, что он бесконечен.
— Ничего бесконечного не бывает, но это, конечно, такое огромное пространство!..
— Ты наконец-то понял, как бывает не-мало?
— Резонёрить будешь над могилой моей! Дай спички, — сесть Эжену снова не удалось, но он отодвинул затылком и шеей подушку, приподнялся, разгладил на животе одеяло, и, — Смотри, — стал выкладывать палочки в линию, — если сцепить жизни всех существ, населявших землю с самого её возникновения до сегодняшнего часа, все души: и насекомых, и грибов, и бацилл — то за это время можно пересечь Космос от края до края.
— С какой скоростью?
— С предельной.
— Долгий путь… Но ведь жизни возникают и сейчас, каждый миг — новые…
— Ну, так и Космос растёт.
— Интересная теория.
— Нет! я это чувствовал, как чувствую, что холодает или ветер поднимается. Сперва эта далёкость была словно агония ума, и, если бы нервы были вроде пряжи, то их как будто разрывало во все стороны… Я был там, на краю. И воздуха там нет! и света нет!.. Но я всё помнил… про других, про всех, и вот мне начала мерещиться какая-то дорожка, вереница, ось… Тут… ты… Всё снова путается!..