Верет протянуло руку к подносу с бусинами, словно собиралось взять их, ио лишь отодвинуло на пару сантиметров дальше.
– В моей семье есть имена, которые появились на Хвай задолго до того, как Будракимы прилетели в систему. Это правда, но над раритетами хатли, оставшимися от наших предков, смеются, считают их ничтожными и хранят где-то в запасниках лария системы, словно мы не настоящие хвайцы. Либо их похищают, а потом с гордостью выставляют под чужими именами. Будракимы прибыли на Хвай одними из последних, как и все гарседдианцы или те, кто считает себя ими. А их раритеты? – Оно презрительно хмыкнуло. – Подделки с самого первого дня. И ради того чтобы скрыть этот факт, Этьят сослал своего ребенка в «Милосердное устранение»! А я даже не могу высказать своего мнения и вынуждено говорить лишь то, что в интересах Нетано Аскольд.
Оно задумчиво посмотрело на стол. Сжало кулак, раскрыло его, словно хотело что-то взять. Может быть, чашку шербета, но выпить оно сейчас не могло, потому что постилось.
– Я знаю, что это Хевом убил светлость Зат, – сказала Ингрей. – Он даже не пытается скрывать.
– Он молчит. Хотя так, наверное, даже лучше. Консул Омкема так покровительственно разговаривает со всеми, что я уже с трудом выношу и ее, и Хевома.
– А я все вспоминаю, как нашла светлость Зат, – сказала Ингрей. – Иногда мне кажется, что все прошло и я уже в порядке, а потом вдруг как накатит. И сразу вспоминается она.
Прислонившаяся спиной к тонкому стволу, с запекшейся каплей крови в уголке рта.
– Так и бывает, – довольно мрачно, но с заметным сочувствием в голосе проговорило Верет.
– Я тоже не хочу, чтобы его отпустили. Но не нам решать.
– Прекрасно осознаю это, мисс Аскольд. Просто мне хотелось хоть перед кем-то выговориться. Сказать такое за пределами кабинета я не могу.
Оно немного помолчало. Взглянуло на стену, на изображение площади перед Службой планетарной безопасности. Предрассветное небо еще не посветлело, но за зданиями, стоявшими по другую сторону улицы, солнце уже вызолотило облака.
– Мне хотелось произнести это вслух, – сказало Верет. – Представляете, когда Палад Будраким сослали в «Милосердное устранение», никто даже не подозревал, как обстоит дело. Что за границами Хвай хорошо известно, что раритеты Будракима – фальшивки. Я много об этом думало. Не видело, как Палад осудили, но не верю, чтобы хоть кто-то из противников пролокутора не захотел бы использовать такую информацию против него. В столице в Службе планетарной безопасности есть целое подразделение, которое занимается поддельными раритетами. Я запросило доступ к их архивам, чтобы найти записи об аресте Палад Будраким и суде, но никто из тех, кто занимался этим делом, не рассматривал всерьез его утверждение, что все гарседдианские раритеты были поддельными с самого начала. – Заместитель Верет выразительно взглянуло на Ингрей, словно предлагало разделить с ним удивление. – Они все повязаны политикой, даже не сомневаюсь. Как можно осуждать их за молчание, если на кону стояла их репутация, а может, и жизни. Никто не возразил, даже слова не сказал. Ради политических амбиций Этьята Будракима дюжина людей добровольно согласилась отправить в «Милосердное устранение» невиновное неино. Просто я хочу, чтобы хоть кто-то об этом знал. Я считаю их решение неправильным. Нельзя освобождать убийцу, но нельзя и выдавать Палад Будраким Гек, игнорируя тот факт, что оно здесь, а не в «Милосердном устранении» и что с самого начала его осудили за преступление, которое оно не совершало. Нужно решать все по закону, то есть я хочу сказать, что это не просто какая-то бессмысленная новость, которая через пару дней забудется, когда вы устроите очередную вечеринку или сделаете новую прическу. – Оно вздохнуло. – Вы только поглядите на меня: протестую против произвола, выговариваю вам в лицо, вместо того чтобы идти к тем, кто на самом деле мог бы изменить ситуацию.
– Я тоже задавалась вопросом: почему моя мать ничего не сделала?
Ингрей могла бы спросить об этом недю Лак, только оно вряд ли бы ей ответило.
– Думаю, ей бы пришлось сделать следующий шаг и задать вопрос: «А что еще у нас фальшивое?»