- А чего меня разглядывать? И нечего меня разглядывать. Молоденьких себе выглядывай, а мое времечко ушло, - пропела она, шустро нагнулась и у самых ног Роберта срезала большой поганый гриб.
- А боровиков и нету тут, боровик, он дубраву любит, а здесь сам видишь, какие дубы. А мне этих боровиков не больно-то и хотелось. Мы люди простые. А ты откуда взялся? Охотник?
- Меня оттуда выперли, - Роберт показал в сторону Спайсов.
- Это они могут. Стеной загородились или туманом занавесились?
- Стеной, - пожаловался Роберт.
- Свободно могут. Госучреждение. Что хотят, то и воротят. А стена эта одна видимость, называется "средство визуальной защиты". Стало быть, средство визуальной от тебя применили. А чего, шибко скандалил?
- Я не скандалил... Я сына искал. А стена настоящая, облицована под мрамор. Я ее трогал.
- Тактильный эффект учитывают, не осуди за худое слово, сволочи. А ты, стало быть, папаша, я-то думала, может, рыцарь какой ошалелый из их персоналу.
- Я сына повидать приехал. Какой я рыцарь.
- А чего, наружность вполне рыцарская. Рюкзакевич только подкачал. Что с парнем-то твоим?
- Болен.
- Здоровых тут не держат. А что у него?
- В Триаде он. С рождения.
- Трехлапка, значит...
- Ну... Слыхала, так и не спрашивай.
- Слыхала. У Степаниды они. У Кривули. Все трехлапки там. Дорога простая. Пойдешь напрямки. До горелого места. Самую гарь обойди, по праву руку будет рябинка полуживая, из горелого ствола свежой прет. Там постой малость и дуй дальше. Увидишь ветлу, посередь ствола у ней молния попала, прожгло дыру наподобие буквы О. Там свороти направо и дальше двигай. На поляне из кроватной сетке увидишь такой загончик выстроен, дверца как раз под твой рост. Взойдешь, там бочка, там и лейка - росточки полей и дальше при, назад только не оглядывайся. Если кто звать будет, не озирайся. Это все кажимость, сущность дальше пойдет. Сандалик красный увидишь - обойди, по правому борту держись, а там будет ванна стоять, совсем хорошая еще ванна, эмаль только малость пообита, да ржавая. В ванне яблок полно. Отдохнешь, яблоко съешь. С собой маленько прихвати, а тут выйдешь к оврагу, вниз спускайся - через ручей по бревну перейдешь, тальник будет, а там и Степанидин дом - первый с краю, последний с краю. Все трехлапки в том дому, и твой малый с ними. Покричи сперва, они чужих стерегутся, от Мананы, мол. Хоть палку сломай на дорогу, устанешь.
Хилые сосны, зябкий можжевельник. Лишайники и труха. Поодаль орешник. Роберт пригнул было послушный стволик, да жалко ломать. Смотрит - старухи уже нет. Сыроежка только краснеет с налипшей хвоей.
- Манана! - крикнул он.
- На-на! - отозвался лес. Эхо вернулось. Лихорадка действия затрясла его. Откликнулась одинокая птица. Она жалобно перебирала свой небогатый словарь, искала забытое слово.
А раньше птиц тут не было, так говорили. Хотелось есть. Роберт потянулся сорвать сыроежку, но она пропала. Вытащил из кармана рюкзака фляжку. Фляжка выскочила с каким-то свертком. Ломоть серого хлеба, белый ноздреватый сыр. Это был армянский "лори". Марьям, наверное, сунула. Он не сказал ей, что едет в Спайсы. Она и так догадалась. Она всегда догадывалась. Стоило подождать два дня, и можно было бы лететь вертолетом, а там - со всеми, по канатке.
Его сорвала с места режущая тревога. Словно консервная банка с острыми краями поворачивалась внутри, а тут еще связь со Спайсами прервалась. И он уехал, никого не предупреждая. До развилки рейсовым автобусом, а дальше пешком. Марьям бродит теперь по пустой квартире. С утра начнут звонить со студии, и Марьям придется выкручиваться. И ведь все равно ей никто не поверит, что она не знает, где он. Детским от неловкости голосом будет объяснять, что Роберт Терентьевич, по-видимому, уехал повидать семью. Да, по-видимому, - точно она не знает. Заложницей своего несчастья сделал он эту стремительно стареющую девочку.
Птица вдалеке горячо, сбивчиво возражала. Хлеб был не похож на хлеб. В корке запеклись травы и зерна. Роберт присел на корягу и отломил кусок. Хлеб был горячий. Ему стало жутко. Птица забормотала свою жалобу-молитву. "И спасибо не сказал", - укорил Кайдалов-старший. Терентий все время был рядом, только увидеть его Роберт никак не мог. "Хлеб наш насущный", произнес Роберт неуверенно. "Даждь нам днесь", - отозвалось внутри. Роберт повторил. Птица откликнулась суетливо и настороженно. Хлеб крошился. Роберт не спешил. Он не знал, далека ли будет его дорога.