…Тоня, услышав, как хлопнула входная дверь, сказала матери:
— Вылетела как ненормальная. Ничего сказать нельзя.
— Да я и в мыслях не держала думать на Иру. Ни секунды не думаю, что она может взять…
— И я не думаю. Может быть, ты все-таки их перепрятала. Попытайся вспомнить. Теперь у всех склероз. Никто ничего не помнит.
— Не трогала я их. Чего я их с места на место перекладывать стану?
— Но замок, ты говоришь, цел?
— Замок цел… А впрочем, откуда я знаю. Может, воры отмычкой открыли.
— Твой замок нельзя открыть отмычкой. Он сейфовый. Послушай, мамочка. Ты посмотри, а на месте ли твоя шуба и папина дубленка. Я не кладу трубку. Посмотри…
…— И тогда дочь мне посоветовала: посмотри, не пропало ли еще чего из дома, — рассказывала Рогожина, закуривая очередную сигарету. Она нервничала, спички в ее дрожащих пальцах ломались.
Капитан Кузьмичева слушала, неторопливо расхаживая по комнате, время от времени останавливалась, рассматривая что-то. Лейтенант Петров писал протокол, примостившись у журнального столика. Рогожина следила за Кузьмичевой взглядом, ей казалось странным, что из милиции пришел не мужчина (следователь в ее представлении непременно должен быть мужчиной), а молодая женщина с милым открытым лицом и ямочками на щеках.
— Мне сначала и в голову не пришло, что нас обокрали… — говорила Рогожина. — И до сих пор все кажется, что произошла какая-то ошибка.
Дом, где жили Рогожины, был старый, еще довоенной постройки, кирпичные стены, высокие потолки, широкие, из мраморной крошки подоконники. Дубовые двери тоже были не чета современным фанерным.
— Кто кроме вас живет в квартире? — спросила Ефросинья Викентьевна.
— Сейчас я одна. Муж в экспедиции. Он океанолог. Уехал еще в мае, вернется к Ноябрьским праздникам.
— Понятно, — проговорила Кузьмичева, хотя понятного ничего не было.
Пока что все было непонятно и даже странно. Дверь квартиры воры открыли ключом. Взяли деньги — пятнадцать тысяч, две иконы, одну четырнадцатого века, другую, предположительно рублевскую, — пятнадцатого. Никаких следов воры не оставили. А хозяйка квартиры даже не может объяснить, в какой день произошла кража. Двадцатого августа она сняла со сберкнижки деньги на покупку дачи, положила их в ящик туалетного стола. Спохватилась сегодня, спустя более трех недель…
— Вы найдете воров? — без всякой надежды спросила Рогожина.
— Должны найти, — сухо ответила Кузьмичева. — Скажите, а вы в этот период никуда не уезжали?
— Нет. Из дома уходила только на работу или в магазин.
— То, что вы в ящик не заглядывали, это еще понятно. Но как же вы не заметили, когда исчезли иконы?
Рогожина потерла ладошкой лоб.
— Странно, да? Дело в том, что они висели в кабинете мужа. А я, как правило, в его комнату не захожу. Он не любит, когда там что-нибудь трогают. Когда дочка сказала, чтоб я проверила, не пропало ли что еще, я об иконах и не подумала. Я пошла посмотреть, цел ли серебряный кинжал, который висел у него на стене. Все-таки серебро это драгоценность. Смотрю, кинжал на месте… И тут увидела, что исчезли иконы…
Они вошли в кабинет Рогожина. Ольга Игнатьевна подошла к окну, потянула шнур, и тяжелые портьеры поплыли в стороны, впуская в комнату неяркий сентябрьский солнечный свет.
Все стены до самого потолка занимали стеллажи с книгами и папками. Свободное пространство было лишь возле тахты, где на текинском ковре поблескивал серебром старинный кинжал.
Письменный стол был пуст, на его полированной поверхности лежал толстый слой пыли. Кузьмичева приблизилась к столу, отыскивая на стене гвозди, на которых висели иконы, не обнаружила их. Подняла голову и почти под потолком увидела небольшие штыри. На таких обычно крепят картины в музеях.
— На шнурах висели? — спросила Ефросинья Викентьевна Рогожину.
— На тонкой проволоке. Перерезать можно было только кусачками.
— На столе следы ног, видите, капитан? — проговорил Петров. — Вставали на стол, чтоб снять иконы. Потолки метра четыре?
Рогожина кивнула.
— Чтоб достать до потолка, человек должен быть не маленького роста. Метр восемьдесят.