Трубку сняла Таня Шуваева. Ефросинья Викентьевна представила ее круглое лицо с ямочками на щеках и подбородке, чуть вздернутый нос, туманящийся какой-то взор, не взгляд, а именно взор. Меньше всего Ефросинье хотелось говорить о муже с Таней, потому что втайне ревновала его к ней. И она сказала очень холодно:
— Добрый вечер. Это Кузьмичева. — И тут же поймала себя на том, что чуть было не сказала, как на работе, «капитан Кузьмичева». Вот уж Таня бы всласть повеселилась и поиздевалась над Ефросиньей Викентьевной, которую в свою очередь тоже не любила, потому что, по ее понятиям, такой сухарь не достоин быть женой несравненного Аркадия. Тем не менее в пику Ефросинье Викентьевне Таня была сама любезность.
— Добрый вечер, Ефросинья Викентьевна, — заворковала она медовым голосом, — у вашего мужа ничего опасного. Аппендикс вырезан, температура 37, но это так и должно быть. Я только что была в хирургии. Он спит… Он только за сынишку очень волнуется, зная, как вы заняты… — «На, съела!» — про себя подумала Таня, а вслух продолжала: — Но он мне дал телефон Тамары Леонидовны Ланской, сказал, что на нее он может положиться как на самого себя.
— Спасибо за помощь, — прервала ее Ефросинья Викентьевна, подумав, что Таня много себе позволяет. Можно подумать, что не Ефросинья, а Таня жена Аркадия. — Дайте мне, пожалуйста, телефон хирургического отделения.
— О, пожалуйста. Записывайте. Там сейчас Владимир Дмитриевич Медведенко дежурный, — как ни в чем не бывало продолжала источать мед Таня. — Завтра вы можете навестить мужа, — чуть помолчав, она добавила не без ехидства, — если найдете время. Ведь у вас очень ответственная работа.
«У, язва, — в сердцах подумала Ефросинья Викентьевна, — «если найдете время». Можно подумать, что я вальсы танцую, а не преступления расследую. Знала бы она, кукла накрашенная, каково мне с этой мерзкой грязью возиться».
Однако Ефросинья Викентьевна и Таня Шуваева были совершенно несправедливы друг к другу. Вовсе не была бессердечной Ефросинья Викентьевна. И Таня была не куколкой, которая только улыбки расточала и взором завораживала, а такой же работягой, как и Кузьмичева. И работа совсем не сладкая: старшая сестра в неврологическом отделении, куда такие тяжелые больные попадали, что Ефросинья и не представляла себе, а Таня выхаживала их.
И вообще неизвестно, чья работа труднее — Танина или Ефросиньина. Только Таня во всех ситуациях старалась оставаться очаровательной и даже обворожительной, такой, какой Ефросинья даже не помышляла быть, полагая, что при ее профессии это непозволительно.
Поговорив с Медведенко и окончательно уверовав в то, что с Аркадием все благополучно, Ефросинья Викентьевна сняла наконец плащ, туфли, серый костюм, завернулась в махровый халат. Ее познабливало — видимо, от нервного напряжения. Она зажгла в кухне все конфорки, поставила на одну из них чайник и села на табуретку, ожидая, когда он закипит.
Ефросинья Викентьевна все-таки очень устала, поэтому уснула, едва опустив голову на подушку. Однако часа через два внезапно проснулась. Перевернула подушку, улеглась поудобнее, но вскоре поняла, что уснуть не удастся. Она стала думать о краже у Рогожиных, анализировать то немногое, что удалось узнать, но никаких версий из этого не вытанцовывалось, лишь в одной мысли она укрепилась: воры залезли не за деньгами, а за иконами. Иконы уникальные, и денег они стоили немалых…
Утром перед работой Ефросинья Викентьевна побежала к детскому саду. Во-первых, успела соскучиться по Вике, а во-вторых, отдать воспитательнице чистые колготки и рубашку, потому что сын ее был порядочный грязнуля. Одежду ему приходилось менять каждый день.
Подъехало такси. Из него вылезла тетя Тома в своем старомодном пенсне и несколько легкомысленной шляпке, следом вынырнул Вика. Вопреки ожиданию Ефросиньи Викентьевны, одежда на нем была чистой и тщательно отглаженной.
— Ну, каков? — гордо спросила тетя Тома, обняв мальчика за плечи. — И, между прочим, сыт. Голодом, как его родители, я его не морила. Ты сыт, Викентий?
— Ага, — довольно ответил Вика. — Мы ели на завтрак котлеты с красным соусом, помидоры, оладьи и конфеты.
Тетя Тома незаметно толкнула его.
— Какие конфеты? Ты что-то путаешь.
— Я забыл. Конфеты мы ели вчера.
— Тетя Тома, — с упреком сказала Ефросинья Викентьевна. — Ему вредно конфеты. У него диатез. И потом, вы же знаете, он обжора. Ему сколько ни дашь, все слопает, горе, а не ребенок. Ведь сейчас в детском саду он еще раз позавтракает. Нипочем не откажется.
— А что же, выбрасывать, по-твоему? — рассудительно спросил Вика.