Юрганов сидел в очень чистенькой дежурке и ел арбуз. На стенах висели рисунки: натюрморты, пейзажи.
— Привет, — сказал Валентин, снимая с головы кепку. — Приятного аппетита. Мне б Сережу Карлушина повидать.
Юрганов обтер губы тыльной стороной кисти.
— А он уволился.
— Вот те на… — Валентин изобразил на лице огорчение. — И где же он теперь?
— Мать у него в Серпухове померла, дом ему в наследство оставила. Он и перебрался туда.
Петров с завистью посмотрел на арбуз.
— Не угостишь? Пить очень хочется.
— Чего ж не угостить. Бери нож да отрезай.
Валентин сел напротив на табуретку, взял в руки нож:
— Вот спасибо… А я и не знал, что Серега уволился. Надо же — померла матушка… Адрес-то он оставил?
— Записывал где-то, — равнодушно ответил Юрганов, — надо поискать.
— Нетяжелая тут работенка, — заметил Валентин, оглядываясь. — А как платят?
— По работе и платят, — усмехнулся Юрганов. — Сереге квартиру обещали. Вот он и вкалывал тут.
— А ты?
Юрганов пожал плечами.
— У меня квартира есть. Удобно, что работа сменная.
— Тебя как звать-то?
— Николай.
— А меня Валентином. Будем знакомы.
— А ты с Серегой служил в армии, что ли?
— Нет…
— Хороший парень Серега. Жалко, что ушел…
— Очень хороший. А мать у него верующая была, — сказал Валентин. — У нее такие иконы были! Художники приезжали смотреть. Он тебе рассказывал?
— Нет, не заходил как-то разговор. Вот с женой его мать-покойница не ладила, — рассказывал. Потому и уехал он из Серпухова да за квартиру тут работал…
Они еще поговорили о том о сем, потом Валентин как бы ненароком взглянул на часы.
— Батюшки, опаздываю… Ладно, Николай, пока.
Аркадий сообщил, что, судя по всему, завтра его выпишут из больницы, и Ефросинья Викентьевна так спланировала свой день, чтоб на часик уйти пораньше, купить продукты, забежать за Викой в сад и сварить наконец обед. Все эти дни она не готовила. Сын прочно обосновался у Тамары Леонидовны, которая категорически заявила, что, пока Аркадий в больнице, мальчиком будет заниматься она. Самой же Ефросинье Викентьевне вполне достаточно было чашки чая с куском хлеба.
Она уже сняла с вешалки плащ, как раздался телефонный звонок. Кузьмичева на мгновение замерла с плащом в руках, потом обреченно сняла трубку.
— Капитан Кузьмичева, — сказала она.
— Товарищ капитан, — услышала она голос, — тут человек пришел. Хочет поговорить с вами. Пропустить?
— По какому делу?
— Говорит, по государственному. В общем, по поводу квартирной кражи.
— Пропустите, — вздохнув, сказала Кузьмичева. Повесила плащ на вешалку и села за стол. Она расстроилась: конечно, ни о каких магазинах теперь и речи быть не может. Дай бог успеть за Викой в сад.
Как ни стремилась Ефросинья Викентьевна к порядку, в ее личных делах постоянно образовывались сбои. И вовсе не зря красивая медсестра Таня так ехидно сказала ей тогда: «Вы можете навестить мужа, если, конечно, найдете время». Время! А что делать, если события развиваются помимо ее воли, захлестывают и все благие пожелания летят в тартарары.
Невеселые ее раздумья прервал стук в дверь.
— Войдите, — проговорила Кузьмичева.
В кабинет, опираясь на палку, вошел пышноусый старик в темном костюме, украшенном рядом орденских планок.
Ефросинья Викентьевна поднялась ему навстречу.
— Здравствуйте, — сказал посетитель неожиданным для его плотной, могучей фигуры жидким тенорком. — Вы будете товарищ Кузьмичева?
Она кивнула.
— Позвольте представиться, — продолжал старик, — Гнедков Борис Иванович, пенсионер и по совместительству сторож в троллейбусном парке. — И засмеялся.
Ефросинье Викентьевне он почему-то сразу понравился.
— Садитесь, Борис Иванович. Меня зовут Ефросинья Викентьевна. Будем знакомы.
— Ишь, имя-то у вас какое старинное. Теперь так не называют…
— А у нас в семье издавна принято называть детей именами бабушек и дедушек.
— Мою матушку покойную тоже звали Ефросинья.
— Что вас привело к нам? — спросила Кузьмичева, дождавшись, пока Гнедков кончил усаживаться.
— Тут вот какое дело, — сказал старик, расправляя свои снежно-белые усы. — Может, и пустое. А может, и нет. Вы уж сами разберетесь. Но я все-таки решил кое-чем с вами поделиться. Слыхал я, кража квартирная тут произошла. Так? Или болтают?