— Почему же холостяком? — подала голос Кольская. — Он был опять женат.
«Зачем она, — подумал Чугунов. — Неужели она считает, что я могу врать про Марианну?»
Судья Архипова встрепенулась и пододвинулась ближе к столу, старушки зрительницы зашептались, оглядываясь на Чугунова, а подруга Кольской погладила ее руку.
— Вам сколько лет? — спросила Архипова. — Тридцать два? Вольно, однако, живете.
Чугунов вспыхнул.
— В конце концов, почему вы вмешиваетесь в мою личную жизнь? — грубо сказал он. — Ваше дело определить сумму алиментов.
— Сумму определять нечего. По закону — двадцать пять процентов от зарплаты. У вас нет исполнительного листа на другого ребенка. А вот что касается личной жизни, то не такая уж она личная. За небольшой в общем-то срок — три семьи, и все поломаны. Двое детей без отца. Так ли уж это лично? Вот истица сказала, что вы обещали жениться на ней, а потом раздумали. Что за несерьезность!
— Неправда, я не собирался на ней жениться. У нас и разговора об этом не было. Мы взрослые люди, было увлечение. И все. Но раз ребенок… В конце концов, я ж согласен помогать ему.
— Ваше согласие не требуется, — сухо промолвила Архипова.
— Как не требуется? Я усыновил ребенка. Без моего согласия это сделать было б невозможно…
…Так же гуськом судьи спустились с помоста и удалились в совещательную комнату. Старушки начали шептаться, все время оглядываясь на сидевшего сзади Чугунова. Парни, воспользовавшись перерывом, торопливо ушли. А Чугунов, очень красный, смотрел на правильный профиль Ларисы Кольской и испытывал к ней чувство, близкое к омерзению. Он не понимал, зачем она обратилась в суд, если он, усыновив ребенка, тем самым принял на себя обязательство материальной помощи. Неужели она считает его за такого подлеца, который добровольно не даст ни копейки?.. А Кольская сидела неподвижно, очень прямая, и глядела перед собой. Подруга все гладила ей руку и шептала:
— Не волнуйся! Главное — спокойствие. Вот гад-то. Это ж надо!
Почему «гад», что «надо», ни та, ни другая объяснить не смогли бы. Ведь совершенно ничего не изменилось в Анатолии Чугунове за последние несколько месяцев с той поры, когда Лариса бегала на свидания и оставалась у него ночевать.
В совещательной комнате судья Архипова села за свой письменный стол, учительница Туркина — в кресло возле него, а токарь Ходыкин примостился на широком подоконнике и вопросительно поглядел на Ольгу Дмитриевну Архипову.
— Ладно уж, курите, — улыбнулась она. — Только форточку откройте. Беда с вами, куряками.
— Директор нашей школы, — заметила Туркина, — категорически запретил учителям курить в школьном здании, так как это дурно влияет на детей.
Она сидела в кресле пряменькая, аккуратная, вся очень чистенькая — живой пример положительности.
— Двух детей сиротами оставил, — задумчиво сказал Ходыкин. Он прожил с женой душа в душу двадцать лет, был примерным отцом и в этом видел одно из своих предназначений на земле. На заводе ему часто приходилось сталкиваться с молодежью, и опыт убедил его, что чаще всего неблагополучные дети вырастают в семьях без отцов. — Нехорошо. А женщина, истица эта, ничего себе с виду. И чего он ее бросил? Ведь ребенок родился… Какую уж жар-птицу ему надобно? — И Ходыкин вздохнул.
— Распущенность! — коротко прокомментировала Туркина, достала из сумочки пилку и стала подпиливать ногти. Она не умела сидеть без дела. И если б это было удобно, то во время ничего не значащих допросов в зале заседания Туркина проверяла бы за судейским столом школьные тетради или, в крайнем случае, вязала. Однако такое было невозможным, поэтому она очень активно вела себя в качестве народного заседателя, что раздражало судью Архипову, так как порой это уводило в сторону рассмотрение вопроса.
Архипова автоматически писала вводную часть судебного решения и думала о женщине, оставшейся в зале, которая будет теперь всю жизнь одна маяться с ребенком. Она жалела ее. Думала Архипова и о Чугунове. «Летун, мотылек, — решила она. — Жен как перчатки меняет. С одной не ужился, с другой, а с третьей и пробовать не стал…»
— Такие люди, как Чугунов, подают очень плохой пример обществу, особенно молодежи, — заметила Туркина, словно подслушав мысли судьи, и довольно оглядела аккуратно отточенный ноготок. — Ему тридцать два года, а он уже сменил три жены.
— Нехорошо, — согласился Ходыкин и осторожно выпустил дым в форточку.