Лариса в загс опоздала, лицо ее было холодно, она едва кивнула Чугунову.
— Ты что такая? — удивленно спросил он. — Что-нибудь случилось?
Она не удостоила его ответом, села пряменько, расстегнула воротник искусственной, под норку шубки. Чугунов пожал плечами и тоже замолчал. Доброе чувство к ребенку, с которым он шел сюда, начало постепенно улетучиваться.
— Я решила назвать мальчика Николаем, — сказала наконец Лариса, — в честь папы.
— Твое право, — вздохнул Чугунов.
— Конечно, мое! — с вызовом заметила Лариса.
— Да что с тобой?
— А с какой стати тебя вдруг заинтересовало мое состояние?
— Я тебя чем-нибудь обидел?
— О нет! Ты сплошное благородство! Герой! Даже усыновляешь собственного ребенка.
— Я не понимаю тебя!
— Куда уж нам в калашный ряд со свиным-то рылом.
Такую Ларису Чугунов, пожалуй, видел впервые. Разве что во время той давней ссоры? Но и тогда она все-таки не была такой… Он так и не подобрал слова, чтобы определить, какой. Неприязнь, которая накапливалась в Чугунове все это время, захлестнула его, и он еле сдерживал себя, но, к счастью, их позвали.
— Следующий!
Они вошли…
Надо сказать, что о том, что Лариса Кольская беременна, в объединении не знали буквально до последнего дня. И когда за неделю до декретного отпуска она зашла к своему начальнику с заявлением, он тупо уставился на нее. Он знал, что Кольская не замужем, и как-то не слыхал, чтоб она выходила замуж, но ведь женщины теперь стали совершенно независимые, и ничего удивительного, что они рожают детей без мужей, просто для себя. Правда, Кольская с точки зрения Василия Петровича Лопатина не была похожа на человека, который хочет для кого-то жить. Скорее всего, она любила жить для себя. Но всяко бывает, можно и ошибиться в человеке, хотя, честно говоря, Лопатин в людях редко ошибался.
Лопатин расспросил Ларису о здоровье, на что она коротко ответила, что не жалуется.
— Ну вы молодцом, — заметил Лопатин, подписывая заявление. — Если нужна какая помощь, без церемоний.
— Спасибо, — ответила Лариса, — пока ничего не надо. А уж что дальше…
Никто в отделе не подступил к ней с расспросами, от кого ребенок. Близких подруг у нее не было, а остальные в душу не лезли. Лариса, честно говоря, думала, что Лопатин спросит об этом, и она после долгих раздумий решила в этом случае сказать правду. В конце концов, теперь уже скрывать нечего, все равно все узнают… Но он не спросил.
Объединение терялось в догадках, строя всевозможные предположения об отце ребенка. Тому, что ее видели несколько раз выходящей с работы с Чугуновым, значения никто не придавал. Смешно было думать, что у людей возник роман после почти десятилетней совместной работы.
— Надо же, какая скрытная, — удивлялся толстый Котиков, поглаживая усы, — чуть ли не за одним столом сидим, и ни словечка. И потом, эти современные платья — балахон балахоном, даже непонятно, полная женщина или худая…
Поэтому частное определение народного суда в адрес Чугунова, которое получил генеральный директор Алексей Иванович Казаньев, было, банально выражаясь, громом среди ясного неба.
Алексей Иванович перечитал документ, но так и не понял, что читает. За все годы существования их учреждения (а Казаньев работал здесь с первого дня) сюда не поступал ни один судебный документ. Никогда здесь не было ни одного персонального дела, ни одного скандала, ни одного партийного выговора. Даже брошенные жены ни разу не приходили жаловаться на неверных супругов. Очень строго подбирались здесь кадры, очень много внимания уделялось воспитанию высокого морального облика сотрудников. И вдруг — частное определение в адрес Чугунова, молодого, очень перспективного экономиста, на которого Казаньев возлагал большие надежды.
Осмотрев документ зачем-то на свет и вздохнув, Алексей Иванович вызвал к себе по селектору заведующего отделом комплектования Скоморохова и секретаря партбюро Геннадия Ивановича Щетинина. Скоморохов и Щетинин вошли одновременно, так как кабинеты их находились хоть и в разных концах коридора, но на равном расстоянии от кабинета генерального директора.