– Пожалуйста! – умоляла она. – Не оставляйте меня одну!
– Тебе нужно успокоиться, – повторяла доктор Прайс, показывая путь.
– Если вы оставите меня одну, она доберется до меня!
– Может нам следует позвонить доктору Робинсону? – предложила миссис Крэддок.
– Посмотрим. Если она не угомонится и не перестанет нести этот бред, нам, возможно, придется позаботиться, чтобы ей дали успокоительное.
Бобби тут же перестала сопротивляться. Если ей введут успокоительное, то она никак не будет в состоянии бороться, когда Мэри придет за ней.
– Прошу вас. По крайней мере… может кто-то присматривать за мной?
Доктор Прайс посмотрела на нее с выражением, напоминающим что-то вроде жалости.
– Уверяю тебя, за тобой будут наблюдать. – Она вошла в Изолятор и широко распахнула дверь. – Сейчас ты войдешь. Сними очки, пожалуйста. Ты, вероятно, поранила себя.
Во всем этом хаосе она забыла, что ее лицо было покрыто шрамами. Смирившись, Бобби протянула ей очки и сразу же потеряла ориентацию. Грейс не скрывала удовольствия от того, что заталкивала ее в крохотную комнатушку. Это было узкое кубовидное помещение с двумя узкими окнами, больше похожими на щелочки, в верхней части дальней стены.
Под окнами стояла больничная кровать без одеяла.
– Проходи вперед, – сказала доктор Прайс.
Бобби прошаркала в глубину комнаты. Комнатка и в ясный день была промозглой. В промозглый же день она была угнетающе мрачной.
– Через час я вернусь проверить тебя. – Она повернулась к миссис Крэддок. – Мы должны найти Наю. Если она пропала, то нужно вызвать полицию как можно скорее.
Дверь закрылась, запечатывая ее в бетонной коробке. Бобби не очень ладила с маленькими пространствами – даже лифты вызывали у нее чувство клаустрофобии, поэтому, когда замок скрипнул в двери, стало еще хуже. «Полиция, – подумала она. – Ну, удачи с этим». Они не найдут Наю. Никто не найдет. Она исчезла.
При мысли о Нае, в груди Бобби вспыхнула острая боль. Она плотно сжала рот, чтобы сдержать крик.
Она рухнула на кровать, с разболтанным визгом заскрипели пружины. Закрыв глаза, Бобби сосредоточилась на глубоких длинных вдохах – именно на том, что сказала бы ей делать мама, если бы была здесь. Это принесло скудное утешение. Где-то там, в полном одиночестве, в мире, полном зеркал, остался Кейн. А теперь уже не только зеркал, но и любых отражающих поверхностей. Он все равно, что мертв. Внимательно осмотрев комнату, она нашла единственный положительный момент в ее клетке – отсутствие таких поверхностей.
Всё это означало, что осталась только она – сначала Сэди, потом Ная, а теперь в любую секунду мог исчезнуть и Кейн, а она – в заточении. Они потерпели поражение. Бобби никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Ей оставалось только ждать.
Все, что у нее было в темнице – это время для обдумывания. Сколько бы Бобби не пыталась избегать воспоминаний о Нае, ей это не удавалось: вечеринка, на которую они ходили в костюмах Беллатрис и Добби; Ная в Британском музее, ощупывающая голые попы статуй, пока охранник не вывел ее из помещения; «анонимные» валентинки, которые Ная отправляла каждый год независимо от обстоятельств. Бобби так сильно будет по ней скучать. Она подавила горький смешок – утешало то, что она будет ощущать эту дыру в своем сердце максимум двенадцать часов. Кто знает, может они еще воссоединятся.
Она также думала о Кейне. Кейн проделал с ней настоящий сказочный трюк – он разбудил ее поцелуем. За пять дней она пережила больше, чем за все свои шестнадцать лет. Теперь его нет, а она хотела его так, как никогда ничего не хотела в жизни (включая винтажную печатную машинку, которую она умоляла купить, когда ей было двенадцать).
В Изоляторе невозможно было определить, сколько прошло времени. Она все еще была в пижаме, без часов и без телефона. Снаружи доносился плеск волн, разбивающихся о скалы, во дворе не прекращался стук дождя. Водосточный желоб или вроде того, должно быть, тоже протекал, поскольку за ее окном что-то непрерывно капало и брызгалось, скапливаясь в дорожку.
Нет… стоп.
«Конечно же, – подумала она. – Мэри…»
Капли, стекающие на плитку в холле; душевой комнате; ванной комнате старост. Она всю неделю слышала это капанье… где-то за пределами слышимости. Теперь оно достигло высшей степени интенсивности.
Бобби сидела на кровати до тех пор, пока ее ноги и ягодицы не онемели настолько, что она стала ходить, чтобы восстановить кровообращение – не то, чтобы там было много пространства для передвижения. В комнате становилось все темнее и темнее, ее размеры будто уменьшались и уменьшались, а тем временем буря снаружи все усиливалась. Раздались раскаты грома, словно небо проголодалось, через неровные интервалы замерцали молнии.
Время от времени за матовым пластиком в двери появлялось расплывчатое лицо. Бобби предположила, что это Прайс проверяет ее, но она не знала наверняка. Минуты превратились в часы (наверное), и Бобби почувствовала, что теряет контроль. Кейн и Ная, Ная и Кейн. Паника превратилась в гнев, руки нервно задергались.
В конце концов она вскипела от ярости и бросилась на дверь. Она не могла ждать ни секундой дольше. Стараясь сохранять голос ровным и нормальным, она позвала через стекло:
– Эй! Там есть кто-нибудь? Я сейчас спокойна. И готова поговорить. – Ответа не было. Она прижала лицо к окошку, но не смогла ни увидеть, ни услышать ничего в коридоре. – Пожалуйста, может мне кто-нибудь сказать, что происходит?
Ничего. Ей было холодно. Она потерла руки, чтобы согреть их, и снова опустилась на раскладную кровать. Прижавшись спиной к прохладной штукатурке, она уставилась на дверь. Теперь Бобби успокоилась, но лгать она не будет. При необходимости она бы начала все с самого начала и рассказала бы всю историю – вызов, Сэди, Бриджит, Джуди. Как бы безумно все не звучало, никто не сможет отрицать, что происходило что-то невозможное, по определению словаря, паранормальное. Боже, если будет необходимо, она заставит Прайс позвонить Джуди или в больницу. Все подсказки были там – если присмотреться достаточно внимательно, любой увидел бы странную закономерность.
Бобби закрыла глаза и оперлась головой о стену.
Струйка воды за окном замедлилась до четкого кап, кап, кап.
Кап, кап, кап.
Ее глаза открылись. Уголком глаза, краешком периферийного зрения, она увидела – что-то задвигалось.
Бобби взвизгнула и скатилась с кровати на пол.
В том месте, где стена была гладкой и ровной, появился отпечаток заглядывающего внутрь лица – лица девушки. Словно сделанная из латекса, стена растянулась и изогнулась, пальцы давили по обе стороны от лица, будто она пыталась пройти через стену.
Не смея отвести взгляд, Бобби на попе попятилась по полу. Лицо отступило в штукатурку, и стена снова стала просто стеной.
– Господи…
Стена слева от нее – та, что поближе, – покрылась рябью, и через нее снова попыталась протолкнуться рука, словно вслепую нащупывая ее. Бобби вскрикнула и вскочила на ноги, прижимаясь спиной к противоположной стене. Сквозь стену, скребясь, потянулись две тонкие руки. Но призрачные руки не могли проникнуть внутрь. Они отступили.
Секунду спустя, рядом с ней появился отпечаток лица Мэри. Бобби развернулась обратно к двери.
– Выпустите меня! – закричала она, барабаня по дереву. – Она пытается пробраться сюда! Пожалуйста! – Бобби осознавала, что это не поможет ее заявлению о вменяемости, но лучше быть безумной, чем мертвой. – Пожалуйста! Меня кто-нибудь слышит?
Лицо Мэри с широко открытым ртом поплыло вдоль стены, вся поверхность растягивалась и плыла, пока она пыталась пробиться через нее. Бобби развернулась лицом к мертвой девушке.
– Здесь нет зеркал, Мэри! Это не сработает.
Очертание лица остановилось и вопросительно посмотрело в ее сторону.
– Чего ты хочешь? – пробормотала Бобби в ужасе. – Я сделала все, что ты хотела… я очень старалась помочь тебе… почему ты просто не оставишь меня в покое? – Почему она? Почему из всех девушек в мире, которые произнесли ее имя? Почему Мэри прицепилась именно к ней?