Подведем итоги. До прихода капитализма насилие играет внеэкономическую роль. При капитализме, с появлением мирового рынка, насилие приобретает в накоплении экономическую функцию. Тем самым экономика становится господствующей. Не то чтобы экономические отношения совпадают с силовыми, однако они нераздельно с ними связаны. Перед нами парадокс: пространство вековых войн не только не погружается в социальное небытие, но и превращается в пространство богатое, густонаселенное – в колыбель капитализма. На этот факт стоит обратить внимание. Затем складывается мировой рынок, начинается покорение океанов и континентов, их разграбление странами Европы – Испанией, Англией, Голландией, Францией. Для дальних экспедиций требуются как ресурсы, так и цели, фантазии; одно другому, безусловно, не мешает! Где расположен центр исторического процесса, пылающий очаг, горнило, источающее все эти творческие и катастрофические силы? В регионе, который по сей день остается самым промышленно развитым в Европе, наиболее соответствующим императивам роста: в Англии, Северной Франции, Нидерландах, на территории между Луарой и Рейном. Такие философские абстракции, как негативное и негативность, будучи осмыслены в социально-политическом пространстве, приобретают конкретную форму.
Многие историки-марксисты, стремясь дать этому насилию экономическое объяснение, проецировали на прошлое более позднюю схему, приемлемую для эпохи империализма. Они не пытались понять, что привело к преобладающей роли экономики, характерной (наряду с другими детерминантами: прибавочной стоимостью, буржуазией и буржуазным государством) для капитализма. Они не до конца поняли мысль Маркса о том, что преобладавшее на протяжении определенного периода историческое начало лишь позднее, в XIX веке, оказалось подчинено экономике.
Хотим ли мы заменить «экономическое» объяснение истории «полемологической» схемой? Не совсем так. Войну всегда незаслуженно относили к числу разрушительных, вредных начал, противостоящих началам полезным и созидательным; если экономика устами экономистов провозглашалась положительной, «продуктивной» и мирной, то историки оценивали войны как зловредные действия, результат пагубных страстей – гордыни, честолюбия, отсутствия чувства меры. Подобная апологетика, распространенная и в наши дни, выносит за скобки роль насилия в капиталистическом накоплении, когда война и армии выступали в качестве производительных сил. Между тем Маркс указал на эту роль и даже подчеркнул ее – кратко, но энергично. Что производит война? Западную Европу, пространство истории, накопления, капиталовложений: основу империализма, где торжествует экономика.
Это пространство, это странное тело живет насилием – то латентным, готовящимся, то буйным, то обращенным на само себя, то обрушивающимся на мир и прославляющим себя в триумфальных арках (римского происхождения), воротах, площадях, путях.
В Западной Европе – земном и водном пространстве, произведенном войной и живущем за ее счет, – в полной мере проявились противоречивые, разрушительные и созидательные силы войны. Рейн, Северное море, каналы Фландрии обладали тем же стратегическим значением, что и Альпы, Пиренеи, долины и горы. Во Франции XVII века в действиях Тюренна, Вобана, Рике – воина, стратега и инженера – проявляется одно и то же рациональное начало. Эту французскую рациональность связывают с картезианской философией; она отлична от нее, как практика отлична от идеологии: их соответствия слегка размыты и неточны.
Стремились ли к накоплению люди, делавшие историю, – от простых солдат до маршалов, от крестьян до императоров? Безусловно, нет. Не пора ли сегодня, когда анализ исторического времени находится в процессе распада, выделять мотивации, причины и следствия, цели и результаты более тонко, нежели в период, когда он только складывался? Гордыня и честолюбие служили мотивом не раз; борьба носила зачастую династический характер; что же до результатов, то их оценивают «задним числом». Мы возвращаемся к знаменитой идее Маркса, к диалектической формулировке, куда более приемлемой, чем исторические истины, выдаваемые за догмы: люди сами делают свою историю, но не осознают этого.
Обозначив общую концепцию определенного нами пространства, мы отнюдь не избавлены от необходимости рассмотреть его подробнее. Данный период – это период наивысшего расцвета и упадка городов. Известно, что в XVI веке в обществе происходит поворот. Пространство и время урбанизируются; иными словами, верх берут время и пространство товара и торговцев: меры, счета, договоры и договаривающиеся стороны. Пространство измеряется временем производства меновых ценностей, их перевозки, доставки, продажи и оплаты, положения капитала; но временем правит пространство, ибо зарождающееся движение товаров, денег и капитала предполагает наличие точек производства, кораблей и повозок для транспортировки, портов, складов, банков, лавок менял. Город осознает себя и находит свой образ. Он больше не приписывает себе метафизического характера; он больше не «imago mundi», центр и средоточие космоса. Он становится самим собой и описывает себя; создается множество планов, которые пока не несут редуцирующей функции, ибо они визуализируют городскую реальность, не отменяя ее третьего, божественного измерения: это картины, виды с высоты птичьего полета. Город обретает перспективу, словно поле битвы, – и зачастую перед нами вид осады, ибо войны вращаются вокруг городов; их берут, в них вторгаются, их осаждают; они – центры богатства, грозные и находящиеся под угрозой «объекты» и в то же время – «субъекты» накопления, а значит, истории.