В ходе военных конфликтов, благодаря и вопреки им, города расцветают. В зарождающемся царстве продукта произведение достигает наивысшего великолепия; произведение искусства включает в себя тысячу и одно произведение искусства – картины, скульптуры, гобелены, а также улицы, площади, дворцы и монументы, то есть архитектуру.
IV. 12
Теории государства рассматривают его либо как творение политических гениев, либо как результат истории. Последний тезис – если он не опирается на труды специалистов, экстраполирующих положения частных дисциплин (права, политэкономии, самих политических организаций), – на определенном уровне обобщения смыкается с гегельянством.
Правомерно задаться вопросом, создал ли Маркс свою теорию государства. Нет, он не сумел сдержать обещание, данное Лассалю (в письме от 22 февраля 1848 года) и Энгельсу (письмо от 5 апреля того же года). Он не оставил ни теории диалектической мысли, ни теории государства. Она у него лишь намечена – в виде фрагментов и замечаний (весьма важных). На протяжении всей жизни Маркс боролся с теорией Гегеля; он разобрал ее на составные части; он вырвал из нее отдельные фрагменты и предложил замены: вместо возведенной в абсолют государственной и политической рациональности – рациональность промышленная и социальная; вместо государства как сущности и венца общества – государство как надстройка; рабочий класс как опора преобразования, ведущего к отмиранию государства.
Возможно, главная слабость гегелевской мысли – равно как и критики гегельянства – заключена как раз в непонимании роли пространства и вместе с тем роли насилия. Для Гегеля пространство кладет конец историческому времени; его хозяином является государство. Пространство есть завершение одновременно рационального и реального. Что касается насилия, то Гегель относит его к числу умозрительных категорий, таких как борьба, деятельная негативность, война, выражение противоречий. Со своей стороны, Маркс и Энгельс показали, что не бывает «чистого», абсолютного насилия без экономического основания, без классовой борьбы, без «выражения» экономически господствующего класса, поскольку государство не может сложиться без привлечения материальных ресурсов, без цели, находящей отражение в производительных силах и производственных отношениях. Да, насилие – это повивальная бабка, но оно принимает потомство, порожденное историей без него. Как Маркс и Энгельс, так и Гегель почти не замечали насилия в недрах накопления (хотя Маркс принимал во внимание пиратов и корсаров, спекуляцию золотом в XVI веке и т. д.) – насилия, производящего определенное политико-экономическое пространство. Это пространство стало колыбелью современного государства, местом его рождения. В этом пространстве – пространстве накопления – вырисовывается «тоталитарное призвание» государства, его склонность провозглашать превосходство политической жизни и политического бытия над иными (так называемыми «социальными» или «культурными») формами практики, сосредоточивать политическое бытие в самом себе и использовать для утверждения собственного суверенитета. Иными словами, в этом пространстве создается фиктивное и реальное, абстрактное и конкретное «существо» – государство, не признающее иных ограничений, кроме тех, что проистекают из отношений силы (как со своими внутренними составляющими, так и с сородичами, которые всегда выступают соперниками и вероятными противниками). Как известно, понятие суверенитета позволило монархическому государству выстоять в борьбе против церкви и папства, против феодалов. Благодаря этому понятию государство и государственные деятели превратились в «политическое общество», выходящее за рамки гражданского общества, социальных групп, классов и господствующее над ними. Даже если мы, подобно Марксу, докажем, что государство и процесс его становления нельзя отделить от производственных отношений, от классов и классовых противоречий, государство с его Суверенитетом все равно будет выситься над ними, присваивая себе право разрешать противоречия с помощью принуждения. Оно узаконивает применение силы и притязает на монопольное право на насилие.