a) Геометрическое. Это евклидово пространство, рассматриваемое философской мыслью как «абсолютное», а значит, долгое время служившее эталоном пространства (репрезентацией пространства). Определяющей чертой евклидова пространства является изотопия (гомогенность), свойство, обеспечивающее его социально-политическое использование. Редукция сначала пространства природы, а затем и любого социального пространства к гомогенному евклидову пространству сообщает ему устрашающую силу. Тем более что эта начальная редукция влечет за собой еще одну: редукцию трехмерного к двум измерениям, то есть «плану», белому листу бумаги с рисунком на нем, к разного рода картам, чертежам и проекциям.
b) Оптическое (визуальное). «Логика визуализации», стратегия, описанная Э. Панофским применительно к готическим соборам, подчинила себе пространственную практику целиком. Превращение в письменность (Маршалл Маклюэн) и превращение в спектакль (Ги Дебор) связаны с этой логикой, с двумя ее моментами, или аспектами – метафорическим (письмо и акт письма превращаются из вспомогательных в основные виды деятельности, в образцы и центры практики) и метонимическим (глаз, взгляд, увиденное уже не предстают деталями или частями, но превращаются в целое). Процесс, в ходе которого визуальное начинает преобладать над остальными чувствами, приводит к сперва к размыванию, а затем и к исчезновению всего, что связано со вкусом, обонянием, осязанием и даже слухом; все отступает перед линией, цветом, светом. Часть предмета и его воздействия принимается за целое: это нормальное (нормализованное) заблуждение оправдывается социальным значением письменности. В силу уподобления и имитации вся социальная жизнь превращается в глазную расшифровку сообщения, в чтение текста. Любое отличное от оптического впечатление – например, тактильное или мускульное (ритмы) – становится лишь символом перехода к визуальному; ощупываемый, ощущаемый руками предмет служит только «аналогом» предмета, воспринимаемого зрением. Гармония, родившаяся из слуха и ради слуха, переносится в сферу визуального; изобразительные искусства – кино, живопись – получают почти абсолютный приоритет.
Однако взгляд относит «предметы» вдаль, в сферу пассивного. То, что всего лишь увидено, превращается в картинку, в холодный, ледяной образ. Все становится зеркалом и отражением. «Видение» и «увиденное» смешиваются в обоюдном бессилии. В конечной точке этого процесса социальное бытие пространства проявляется лишь в усиленной, агрессивной и репрессивной визуализации. Пространство делается визуальным – не символически, а на деле. Преобладание зримого влечет за собой целый ряд сдвигов и подмен, с помощью которых визуальное вытесняет и замещает тело – целиком. То, что только увидено (и видимо), рассмотреть трудно, зато спорят об этом все жарче, а пишут все больше.
c) Фаллическое. Абстрактное пространство не может быть совершенно пустым, населенным одними изображениями, промежуточными объектами. Ему требуется какой-либо поистине полноценный объект, «абсолют» предметности. Эту функцию исполняет фаллическое начало. Метафорически оно служит символом силы, мужского плодородия, мужского насилия. Часть и в этом случае замещает собой целое; грубая фаллическая сила не абстрактна, ибо это сила политической власти с ее средствами принуждения – полицией, армией, бюрократией. Фаллос, вздымаясь ввысь, подчиняет пространство вертикали. Он – провозвестник фаллократии, смысла пространства, конечной точки процесса (двоякого: метафорического и метонимического), породившего данную пространственную практику.
Абстрактное пространство не гомогенно; гомогенность для него – цель, смысл, «мишень». Оно принуждает к гомогенности. Само по себе такое пространство является плюральным. Геометрическое и визуальное начала, противодействуя и дополняя друг друга, нацелены, каждое по-своему, на один и тот же результат – редукцию «реальности»: с одной стороны, к пустому «плану», без каких-либо иных свойств, с другой – к выравниванию зеркала, изображения, чистого спектакля под ледяным беспримесным взглядом. Фаллическое же служит их дополнением, ибо в таком пространстве должно быть «нечто», некое означающее, чьим означаемым является не пустота, но полнота разрушительной силы, а значит, иллюзия полноты, восполнение пустоты «объектом» – носителем мифов. Такое пространство имеет политическую, и только политическую потребительную стоимость. О нем можно говорить как о «субъекте», действующем в определенных целях и определенными средствами, исключительно потому, что в нем действительно есть политический субъект – власть как таковая, государство как таковое.