Невозможно понять повседневность вне противоречия «использование – обмен» (стоимости). Но в максимальной степени восстанавливает потребительную стоимость пространства – ресурсы, пространственные ситуации, стратегии – прежде всего его политическое использование.
Появится ли когда-нибудь наука (область знаний) об использовании пространств? Возможно; но только в связи с анализом ритмов, с эффективной критикой репрезентативных и нормативных пространств. Можно ли назвать подобную науку, например, «спациоанализом»? Наверное, можно, но к чему пополнять и без того длинный список специальных наук?
VI. 5
Выявленное нами главное противоречие соответствует тому, какое обозначает Маркс, приступая к анализу капитализма: противоречию между производительными силами и общественными производственными отношениями (и отношениями собственности). На уровне производства вещей (в пространстве) это противоречие сглажено, но на уровне более высоком – на уровне производства пространства – оно обостряется.
С технической, научной точки зрения здесь открываются невиданные перспективы. «Общество», отличное от нынешнего, могло бы придумывать, создавать, «производить» различные формы пространства. Отношения собственности и производства перекрывают эти возможности, иначе говоря, разбивают пространства, замысел которых возникает в грезах, воображении, утопиях, научной фантастике. На практике все возможности редуцируются до всем известных банальностей: коттеджей и многоэтажек (до жилой коробки, припудренной иллюзиями, – или тысячи жилых коробок, водруженных друг на друга).
Эти главные моменты следует подчеркнуть особо. Почему они главные? Потому что мысль Маркса была размыта и извращена разнообразными политическими позициями. Одни желают, чтобы «социализм» в промышленно развитых странах по-прежнему стремился к росту и накоплению, то есть к производству вещей в пространстве. Другие, выступая под знаменем «экстремизма», революционного активизма, «левачества», жаждут взорвать изнутри данный способ производства со всеми его механизмами. Одни оказываются «объективистами», другие – «волюнтаристами» (то есть субъективистами).
Буржуазия играет революционную роль, пока обеспечивает рост производительных сил. Маркс полагал (опуская этот момент, мы отказываемся от его идей в целом), что крупная промышленность вкупе с наукой и техникой производит в мире переворот. Но теперь производительные силы, совершив скачок, перешли от производства вещей в пространстве к производству самого пространства. Революционная деятельность должна, среди прочего, довести до предела последствия этого качественного скачка, который является также скачком в качество. Что вновь ставит под вопрос количественный рост: речь идет не о его отмене, но о выявлении заложенных в нем вероятностей. Мы «почти» достигли осознанного производства пространства. Но порог не перейден: возможный новый способ производства вытеснен торговлей пространством, поделенным на участки, и имитациями нового пространства.
VI. 6
Насилие, неотделимое от пространства, вступает в конфликт со знанием, присущим тому же пространству. Власть, то есть насилие, разъединяет и удерживает по отдельности все, что она разъединила; и, наоборот, она смешивает и удерживает в смешении все, что ей угодно. Тем самым предметом знания становятся последствия действий власти, рассматриваемые как «реальность»: знание утверждает их в этом качестве. Противостояния знания и власти, познания и насилия больше не существует – равно как и противостояния пространства нетронутого и пространства разбитого. В подчиненном пространстве принуждение и насилие присутствуют повсюду. А власть становится вездесущей.
В подчиненном пространстве воплощаются военно-политические (стратегические) механизмы и «модели». Более того, благодаря действиям власти практическое пространство несет в себе нормы и правила. Оно превращается в нечто большее, нежели выражение власти: оно делается репрессивным во имя власти, а иногда и без всякого имени. Социальное пространство, сумма правил, условий, предписаний, достигает такой нормативно-репрессивной эффективности, связанной в качестве инструмента с его предметностью, что по сравнению с ней эффективность идеологий и репрезентаций как таковых выглядит просто смешно. Это пространство-ловушка может быть заполнено имитацией гражданского мира, консенсуса, ненасилия. Тем не менее это пространство господства и подчинения по-прежнему пронизано настояниями Закона, Отцовства, Генитальности. Латентное насилие маскируется логикой и логистикой; ему даже не нужно действовать в открытую.