Стражами Царя-Логоса выступают Глаз (глаз Бога, глаз Отца, глаз Господина и Покровителя), воплощающий примат Визуальности, изображений и графики, а также Фаллическое начало (атрибут воина, героя), заложенное в абстрактном пространстве в качестве его главного свойства.
Статус времени применительно к такому пространству остается неопределенным и неясным. Временная протяженность присвоена религией и философией; тем самым время объявлено ментальной реальностью. При этом пространственная практика – практика подавляющего, репрессивного пространства – стремилась ограничить время временем производительного труда и в придачу отменить жизненные ритмы, определяя их через рационализированные, локализованные рабочие жесты (жесты разделенного труда).
От времени невозможно избавиться целиком и сразу, это очевидно. Не столь очевидно то, что избавление от него требует морфологических новаций, производства пространства. Это еще предстоит доказать, показав, что для подобного присвоения недостаточно использовать не по назначению существующие пространства (морфологии).
VII. 4
То, что многие принимают за строго определенный период, конец того или иного явления (капитализма, нищеты, истории, искусства и т. д.) или же за утверждение чего-то окончательного (равновесия, системы и пр.), может быть осмыслено только как переход. Не обязательно в марксовом смысле. Действительно, у Маркса мы также находим теорию «долгосрочного» перехода. Для него вся история – которую он в этом смысле иногда именует «предысторией» – является переходом от первобытного коммунизма к коммунизму развитому. Идея эта вытекает из гегелевского понятия диалектики и отрицания. Наш анализ также опирается на изучение глобального процесса и его негативных аспектов, соотнесенное с практикой. Прежде всего, для указанного перехода характерны противоречия: между (экономическим) ростом и (общественным) развитием, между социальным и политическим, между властью и познанием, между пространством абстрактным и пространством дифференциальным. В этом коротком списке отражена лишь часть противоречий, и расположены они не по степени важности; но уже он наглядно являет взору целый букет отравленных цветов, украшающих нашу эпоху. Чтобы дать ей определение, следует также показать, где ее начало и куда она движется, ее terminus a quo и terminus ad quem.
Начало ее в далеком прошлом: там, где изначально отсутствует труд, где природа творит без усилий, где она дарует, а не продает, где ее жестокость почти неотличима от щедрости, а удовольствие почти неотделимо от боли. В этом смысле формула «искусство подражает природе», пусть и карикатурная и ограниченная, верна – за исключением того, что в ней присутствует стремление отделить наслаждение от страдания и предложить одну лишь радость.
Конечная цель эпохи, по которой с трудом продвигается вперед современное общество, состоит в отмене труда; это цель труда, высший смысл накопления средств (технологий, знаний, машин). Достижение этой отдаленной цели сопряжено с угрозой катастроф, с горьким смакованием последних времен всего, что имело ценность и успех. Горький анализ конечности мира, вышедший на передний план после Гегеля и введенный в моду различными «новыми мыслителями», начиная с Валери, сводится к нескончаемому повторению: настал конец, время исчерпано, мир достиг предела.
Тот же диалектический процесс ведет от начальной, первородной природы к природе вторичной, от пространства природы к пространству, являющемуся одновременно продуктом и произведением, объединяющему в себе искусство и науку. Вторичная природа вызревает медленно и трудно; она – плод автоматизации (которая в своем развитии заняла собой почти всю обширную сферу необходимого, то есть производства вещей в пространстве). Такая ситуация может сложиться лишь при завершении безмерно долгого периода, занятого трудом (до бесконечности делимым), накоплением (богатств, материалов и инструментария), редукциями (помехами для развития, создаваемыми знанием и властью). Этот грандиозный процесс, полный угроз и опасностей, может окончиться ничем в тот самый момент, когда перед ним открываются все возможности.
Обширный переходный период, обусловленный рядом великих разломов, можно определять по-разному, множеством отличных друг от друга, но конвергирующих способов. Пространство отмечено – и не только отмечено, но и сформировано – преобладанием мужского (воинского, насильственного, милитаристского) начала, которое валоризируется так называемыми мужскими добродетелями и заложено в нормах пространства господства и подчинения. Отсюда – доходящее до злоупотреблений пристрастие к прямым линиям, углам, строгой (прямолинейной) перспективе. Ни для кого не секрет, что маскулинные достоинства, которые произвели пространство господства, ведут к лишениям во всем: от «частной» собственности до полной кастрации. Бунт и реванш женского начала неизбежны. Но то, что реванш этот принимает форму женского расизма, обратного расизму мужскому, достойно сожаления. Ожидает ли нас последняя метаморфоза, изнанка всех предыдущих – уничтожение фаллического пространства и его замена пространством маточным? Для изобретения присвоенного пространства, идущего рука об руку с архитектурой радости и наслаждения, одной лишь этой замены мало. Здесь также разрешается одно из противоречий, преодолевается одно из разграничений. Или не преодолевается…