Познание оформилось на основе (глобальных) схем – либо вневременных, в соответствии с классической метафизикой, либо (начиная с Гегеля), напротив, временных, то есть утверждающих приоритет исторического становления, психической временной протяженности, социально-экономического времени над пространством. Назрела необходимость радикального переворота в теории; однако порой его пытаются произвести недопустимым образом: утверждая приоритет географического, или демографического, или экологического пространства над историческим временем. В действительности частные науки уже создают почву для масштабного столкновения темпоральности и спациальности. Но такое столкновение не может привести к кризису знания, к пересмотру его отношений с политической властью, сильной по отношению к людям и бессильной перед (технологическими, демографическими и др.) детерминантами, которые, вписываясь в абстрактное пространство, производят его как таковое и воспроизводят в нем социальные отношения.
Языки – каждый по отдельности и все вместе (язык вообще, в том числе язык знания) – в своей устной и письменной ипостаси функционируют в ментальном пространстве-времени, которому наука отдает предпочтение в метафизическом плане. В них косноязычно выражается социальное время, пространственная практика. Если верно, что естественные языки (как лексика, так и синтаксис) зародились в деревне, а более развитые типы речевой деятельности – в теологии и философии, то иначе и быть не может. Промышленность с ее технологиями, а также «новейшие» науки только сейчас начинают проникать в словарный запас и в синтаксис. Влияние городской реальности до сих пор настолько невелико, что для нее нам не хватает слов (что означает слово «пользователь»? А в английском языке вообще нет слова для его обозначения). Иначе говоря, естественным и иным языкам суждено распасться и сложиться заново. Через социальную (спациальную) практику и в ее рамках.
Познание может спасти только методичный пересмотр «знания», а не закрепление его в эпистемологии и не утверждение пресловутого абсолютного знания, симулякра знания божественного. Каким путем должен производиться его пересмотр? Путем соединения критического знания и критики знания. Путем перенесения акцента на критический момент познания. Путем последовательного и подчеркнутого разоблачения сговора между «знанием» и «властью», бюрократического применения специального знания. Когда институциональное (университетское) знание возносится над сферой переживания, подобно тому как государство возносится над повседневностью, это грозит катастрофой. Это уже катастрофа.
В отсутствие такой перестройки знание рушится под ударами незнания и атаками антизнания (антитеории), иными словами, тонет в европейском нигилизме, который, как полагал Ницше, ему удалось преодолеть.
Сохранение знания без углубленной критики ведет к его вырождению. То же относится и к вопросам пространства. Все эти вопросы философического свойства, оторванные от практики и существующие лишь в плане так называемого «чистого» знания, воображающего себя «продуктивным» (оно таковым и является: с точки зрения болтовни), неизбежно деградируют. В чем это выражается? В общих рассуждениях об интеллектуальном пространстве, о «письме» как интеллектуальном пространстве данного народа или ментальном пространстве данной эпохи и т. п.
Нельзя безоговорочно воплощать репрезентации и схемы, выработанные в ментальном пространстве и применительно к такому пространству, даже (и особенно) если оно теоретически осмыслено философами и рационализировано эпистемологами. С другой стороны, кто может постичь «реальность», то есть (социальную и спациальную) практику, не отталкиваясь от ментального пространства, не пройдя пусть от абстрактного к конкретному? Никто.
VII. 7