— Успели бы завтра сходить, — сказала Фатима. — Ведь устал ты с дороги.
Фатима пошла к дому Аббаса.
— Случилось что-нибудь, почему ты так поздно пришла? — спросила Аюш, после того как женщины обменялись приветствиями.
— Ничего не случилось, — ответила Фатима, — просто Ибрагим вернулся из города и привез сладости. Я принесла немного детям.
— Да приумножит аллах ваши блага! — Глаза Аюш заблестели от непрошеных слез.
В комнате ничего не было, кроме старых матрацев. Подушки пестрели заплатами. Дети спали под одним одеялом. Аюш напоминала птицу с подбитыми крыльями, оберегающую своих птенцов. Когда пришла Фатима, дети проснулись и с жадностью набросились на сладости. Мать с горечью смотрела на них, ведь она ничем не могла побаловать своих малышей.
С первыми петухами крестьяне, неся на плечах вилы, потянулись к токам.
Управляющий сидел возле дома бека. Следил за работой и отдавал приказания, закуривая сигарету за сигаретой. Вскоре шейх Абдеррахман позвал его пить чай к Занубие. Оба, уже из ее дома, наблюдали за работой крестьян. Работали и мужчины и женщины. Все в высоких сапогах или ботинках, чтобы защитить ноги от колючек.
Ум-Омар торопила людей, хотела, чтобы управились до захода солнца.
Увидев Фатиму, она крикнула:
— Как дела, Фатима? Как малыш?
— Слава аллаху, растет. Скоро копчу кормить его грудью. А ты как?
Ум-Омар пожаловалась на усталость.
Фатима поискала глазами сына и, не увидев его, стала звать.
Он был во дворе у соседей.
— Эй, Мухаммед, что ты там делаешь? Иди помоги нам, подбирай за нами колючки! А то нам одним не управиться.
— Иду, иду. Я немного поиграл со щенком Халиля. Посмотри, какой он красивый и умный. А когда вырастет, обязательно будет лучше всех собак бека.
— Брось собаку и иди работать! — сердито крикнула Фатима.
Мухаммед взял вилы и принялся сгребать колючки.
Деревня постепенно опустела. Все крестьяне были заняты прополкой. Дома оставались только дряхлые старики и дети. К вечеру с токов потянулись к небу столбы дыма. Это крестьяне жгли выполотый бурьян, кучи колючек. Управляющий проверял каждый клочок земли, придирчиво ругая крестьян. Зато Хусейна и его жену Софию похвалил. Он всегда бывал добрым, если хотел чего-нибудь добиться. «Настоящая лиса», — не раз говорил о нем Абу-Омар.
— Отличный ты работник, Хусейн, — сказал управляющий. — И жена у тебя работящая, хорошая женщина. Как здоровье детей?
Смахнув пот со лба, Хусейн распрямил спину.
— Спасибо, у нас все в порядке, — ответил он. — Старший сын помогает нам. А младшие дома с бабушкой.
— Ну а завтракать когда позовете? — не отставал управляющий.
Выбирая колючки из ладоней, София ответила:
— Добро пожаловать в любой день, когда Хусейн дома. Но сейчас, как вы знаете, он с самого рассвета в поле.
— Итак, ждите нас завтра, — решительно заявил управляющий. — Мне надо с вами поговорить. Да и сам бек хотел пожаловать: не нравится ему ваша работа на уборке пшеницы. — Он пристально, оценивающе посмотрел на Хусейна и продолжал: — Я защищал вас, ручался, что вы дочиста подберете все колоски в поле, а бек все равно был недоволен.
И, продолжая говорить, отошел от Хусейна. Остановился возле Абу-Омара.
— Здравствуй, Абу-Омар. Длинный ты и нескладный. Стоишь как столб, а колючки до сих пор не собраны. Быстрей подбирай их и жги!
— Таким уж сотворил меня аллах, — ответил Абу-Омар. — А разве можно идти против его воли?
Подойдя к Халилю, управляющий с иронией в голосе сказал:
— Клянусь аллахом, ты похож на клин, вбитый в землю.
А увидев Салюма, тут же стал его поносить:
— Опозорил нас! От стыда глаз не можем поднять. Но от господина бека ничего не скроешь, вывел он тебя на чистую воду.
— Побойся аллаха! Лопнуло у меня терпение. Видеть тебя не могу! Руки чешутся…
— Убирайся с глаз моих! — заорал управляющий. — И пусть аллах заберет тебя отсюда с твоей Хамдой! Провалитесь в самое пекло! Чтобы вы там сгорели вместе с шейхом, который заключил ваш брак!
И управляющий в сердцах плюнул. Издали показалась машина бека, густым столбом вздымая за собой пыль. И управляющий резво побежал к дому бека. Солнце село. Стало темнеть. Не успели крестьяне поужинать, как шейх, сразу же после вечерней молитвы, стал созывать всех в дом старосты.
Люди заторопились. На ветру развевались их галябии. Некоторые даже не успели поесть. Сняв обувь у входа, крестьяне располагались прямо на полу. Кое-кто прилег у стены.