— Чем сильнее будут притеснять нас французы, тем скорее поднимется народ на борьбу против них.
Ибрагим заметил, что Юсеф чем-то взволнован.
— Что с тобой? — спросил он. — Может быть, учитель сообщил тебе какую-то важную новость?
— Нет, ничего, просто сказал, что в ближайшие дни произойдут какие-то перемены.
Солнце скрылось за горами, и вскоре темнота окутала землю черным покрывалом. Разговор как-то сам по себе прекратился. Юсефу покоя не давали листовки. Чем они смогут помочь? Против французов хороши ружья, а не листовки, да чтобы все крестьяне объединились.
Ибрагим вспоминал давние годы борьбы. Сколько горных дорог исходил он, добывая боеприпасы! Против хорошо вооруженных отрядов противника приходилось воевать старыми винтовками. Но Ибрагим верил: наступит день — и последний враг будет изгнан с родной земли.
В это время послышались протяжные звуки песни.
— Это Халиль, — сказал Юсеф. — Давайте позовем его к нам и послушаем, как он поет.
— И старосту надо пригласить, — предложил Абу-Омар. — Пусть знает, что мы сочувствуем ему. Он ведь пострадал сегодня от французских солдат.
— И хорошо, что пострадал, — ответил Ибрагим. — Это только ему на пользу пойдет. А то он с беком всегда заодно.
— Староста — такой же крестьянин, как и мы с вами, — возразил Абу-Омар.
— Теперь, по крайней мере, он будет знать: для французов мы все на одно лицо, — заметил Юсеф. — А позвать его можно. Пусть расскажет нам о вечере в Абу Духуре.
Старосту пришлось долго уговаривать, хотя в душе он радовался, что крестьяне ему сочувствуют.
Охая и держась за спину, староста влез на арбу и стал жаловаться:
— Никогда не думал, что такое может случиться. Ведь советник и его люди знают меня. Я режу для них баранов, делаю шашлыки.
— Вот тогда они и знают тебя, когда ты делаешь для них шашлыки и приводишь им женщин, — произнес Юсеф. — Но все равно помещиком ты никогда не станешь. И тебя, и шейха, и управляющего они используют против крестьян. Вы должны присоединиться к нам и вместе с нами бороться и против французов, и против помещиков.
— Расскажи нам о вечере в Абу Духуре, — попросил Ибрагим.
Староста принялся рассказывать, а Юсеф шепнул Ибрагиму:
— Именно так все и было. Я слышал это от учителя. — Он повернулся к старосте: — Так что же, ты и впредь будешь угождать советнику и беку?
— Я боюсь бека и страдаю так же, как и вы. Ведь это он назначил меня старостой.
— Он хочет, чтобы ты доносил на крестьян, — сказал Юсеф. — Но знай, что помочь тебе можем только мы. Скажи об этом и управляющему.
— Мы хотели позвать Халиля, — напомнил Ибрагим.
Юсеф спустился с арбы и крикнул:
— Эй, Халиль, иди к нам! Мы хотим послушать твои песни.
Халиль не заставил себя долго ждать.
— Клянусь аллахом, — обратился он к старосте, — мне жаль тебя. Здорово тебе досталось.
— Слава аллаху, все кончилось благополучно, а то ведь и в тюрьму могли засадить, — ответил староста.
Он попросил у Юсефа табаку. Тот свернул цигарку и протянул старосте.
— Я видел, как ты ходил к учителю Аделю. Вы с ним в дружбе? — спросил староста.
Рука Юсефа невольно потянулась к листовкам. Убедившись, что они на месте, он ответил:
— Учитель спрашивал меня, зачем мы приехали в город.
— А какая будет цена на чечевицу? — спросил Халиль. — Хаджи не сказал?
— Об этом и разговора не было. Ты же сам был свидетелем того, что творится в городе. Все только одного хотели: поскорее уехать.
Темнота постепенно отступала перед светом нового дня.
Юсеф сказал:
— Скоро утро. Когда же взойдет заря свободы?
— Эй, мужчина! — рассмеялся Ибрагим и посмотрел на старосту. — Говори тише, тебя могут услышать.
— Спаси, аллах! — произнес староста. — Теперь можете меня не бояться. Я не сделаю вам ничего плохого.
Они подъезжали к деревне.
Уже слышен был лай собак и голос шейха, читавшего молитву.
— Скоро взойдет заря, — произнес Юсеф. — Засверкает солнце. И сбудутся наши надежды. Господству Франции наступит конец.
Вот и деревня. Рука Юсефа потянулась к листовкам.
Часть III
Солнце вот-вот должно было подняться из-за гор, когда староста вышел из дома и направился в степь, совершая свою обычную утреннюю прогулку. Это вошло у него в привычку с тех пор, как бек назначил его старостой. Он хорошо помнил то утро: душа рвалась у него из груди от радости. Перед ним открывалась новая жизнь: он становился хозяином в деревне. Теперь никто не осмелится его ослушаться. В глубине души староста сознавал, что его способности не соответствуют назначению, но старался гнать от себя эти мысли прочь. До сих пор он был глубоко признателен Рашад-беку, поднявшему его над остальными крестьянами. В день назначения в благодарность он готов был стать перед своим господином на колени. Дрожащим голосом он сказал беку: