— Я очень признателен вам, мой господин, и не знаю, как смогу отплатить за оказанную мне милость. Отныне я и мои дети — ваши самые верные слуги. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня.
Он хотел поцеловать руку бека, но тот отдернул ее и с ухмылкой произнес:
— Ну что ты, ведь теперь ты наш староста и заслужил это. Я надеюсь на твою верность. Теперь надо как следует отметить назначение. Этим ты завоюешь расположение крестьян. Можешь взять несколько баранов. А если нужны деньги, ты не стесняйся, скажи.
Староста снова и снова с радостным блеском в глазах благодарил своего господина за распахнутое перед ним широкое окно в мир.
Дни бежали за днями. Но постепенно ему стало казаться, что это окно становилось все уже и уже. Скоро чувство радости сменили тревога и неуверенность. Он уже не ходил по деревне с высоко поднятой головой. Его спина согнулась, а походка стала нерешительной. Все ему было немило.
Крестьяне уже молотили зерно. Оседлав лошадей или мулов, они совершали круг за кругом на токах, подбадривая себя песней. Они пели о крестьянских бедах и горестях, о надеждах на лучший день, на хороший урожай.
Услышав пение, староста быстро повернул в сторону. Эти песни действовали ему на нервы, как скрип несмазанных шестеренок соломорезки. Они становились невыносимы для него. Но куда он мог деться, бессловесное орудие бека, слепо повинующееся его приказам. Староста был всего лишь кольцом на руке своего хозяина, которое тот мог надеть на любой палец, а при желании и вовсе выкинуть. Душу старосты обуяли сомнения: правилен ли его выбор, да и вся жизнь его? А ведь раньше он относился к приказам бека как к предписаниям из священного Корана. Не колеблясь, он грабил, поджигал, унижал, оставлял детей сиротами, лишь бы подняться в глазах своего господина, завоевать его доверие. К сожалению, слишком поздно ему стало ясно, что он как был, так и остался лишь рабом своего господина, вызывая всеобщее презрение — и бека, и крестьян. Наконец он понял — не видать ему как собственных ушей той жизни, о которой мечталось, — без забот и унижений.
Чтобы хоть как-то успокоить совесть и умерить тоску, староста старался внушить себе, что никто не может распоряжаться своей судьбой. «Человек обречен, — думал староста, — на вечное хождение по мукам. Еще издревле мир был поделен на рабов и господ. Сколько ни тянись вверх, всегда кто-то окажется выше. Только неопытным людям чудится, будто им удалось уже вырваться из этого жестокого круга жизни. Но мир слишком суров, и прозрение наступает незамедлительно. Сильный всегда господствует над слабым». Ему казалось, что крестьяне были лишь мягким воском, из которого он мог лепить все что угодно. Он одного не понимал: рано или поздно этому придет конец. Староста был одним из тех глупых слуг бека, которых тот крепко держал в своем кулаке, то сжимая его, то немного расслабляя. А сами беки? Они были в не меньшей зависимости от французских оккупантов. Он был лишь винтиком в огромной адской машине угнетения, работающей на крови и поте простых людей. «Что и говорить, истина поздно дошла до тебя, — корил себя староста. — Дошла, когда лезвие ножа уже прикоснулось к твоему горлу. Когда кнут и ружье бека не угрожали тебе, ты вольготно поживал, подражая своим хозяевам. Если их кнут опускался на спину несчастного, то ты размахивал им без устали. Главное было — угодить своему господину и тому, кто стоял над ним. Тебе приказывали сжечь ток и разрушить дом, и ты беспрекословно подчинялся. Стоило беку потребовать изгнать из деревни какую-нибудь семью, как ты спешил исполнить приказ. Ну и что ты нажил, какой твой барыш, староста? Вчера бек явно намекнул тебе, что должность дана тебе не пожизненно, и к тому же он попросил вычистить выгребную яму и конюшню. Вот здорово, многоуважаемый староста роется в дерьме бека! Весь провонял, одежда заляпана. Даже трудно себе представить. А что было бы с твоими ноздрями? Ведь они привыкли обонять ароматы женских тел, душистых трав и цыганских духов. Что было бы с тобой, достопочтенный староста, не окажись у тебя золотых монет? Негодяй бек взял золото и сунул его в карман. Он был похож на довольного кота, сцапавшего мышь. Он даже не помыслил сказать: „Что ты, староста, спрячь свое золото, я не принуждаю тебя к этой работе“. Сын шлюхи взял лиры, как будто они законно причитались ему. Но где взять столько золота, чтобы откупиться от бека? И хочешь — не хочешь, а придется подставить шею под сапог господина. Надо же, бек шепнул мне на ухо: