– Наглец!
– Ну да, ну да…
Все это великолепно. И безумно. И аморально.
– Герман.
Они лежат рядом, обессилевшие от наслаждения.
– Мм?..
– Что это было?
– Не знаю, Нора. Может, мы выпустили погулять своих внутренних обезьян?
Она касается его руки.
– Я обзывала тебя… и била…
– Ничего. Я это переживу.
– Но это было… это…
– Тс-с.
Губы обоих саднят от нескончаемых поцелуев. И это еще не все последствия авантюры.
– У меня мозоль на языке, – жалуется Нора.
– С твоего позволения, я не буду поминать всуе часть тела, на котором мозоль у меня.
– Герман, – повторяет она чуть погодя.
– Что?
– Ничего. Мне просто нравится твое имя.
С глубоким вздохом он опускает голову на импровизированную подушку, рука его тем временем ныряет под шерстяной кардиган, которым Нора накрылась, как пледом.
– Я хотел бы заняться с тобой сексом в постели. Здесь не очень удобно.
– Мне все понравилось. Но это не значит, что я против постели.
Фыркнув, Герман прижимается плотнее. Нора чувствует сотрясающую его дрожь.
– И все же, почему именно со мной? – спрашивает она сонно.
– Никогда не знал, как отвечать на такие вопросы.
– Почему не с Мышкой, например? Впрочем, ты же пообещал. Я забыла. Ты пообещал, что не прикоснешься ни к одной из девчонок, проживающих на ферме. Это все объясняет. Я не проживаю на ферме, я приехала погостить.
– Нора, прекрати, иначе я тебя изнасилую.
– Пф-ф…
– Я трахался с тобой не потому, что хотел трахаться, а потому, что хотел трахаться именно с тобой. Понятно? – Он умолкает и чуть погодя, не дождавшись никакой реакции, добавляет сердито: – У тебя классные сиськи и шикарная задница. И ты офигенно работаешь языком. Такой ответ тебя устраивает?
– Да, пошляк.
Современные люди не умеют говорить о любви. Они говорят о сексе, причем не всегда как об индикаторе отношений и чувств. «Я тебя хочу» можно истолковать как угодно. «Я тебя хочу» вовсе не означает «я тебя люблю». Хочу твое тело. Секс полезен для здоровья. И прочая лабуда.
Хотя… о какой любви может идти речь в данном конкретном случае?
Поймав себя на этой мысли, Нора почувствовала неловкость. Словно бы «кто-то сверху» мог уличить ее в излишней симпатии к Герману, как в чем-то недостойном, и она заранее старалась оградить себя от любых подозрений. Любить – это недостойно? Или недостойно любить мужчину, который моложе на десять лет? Поди распутай этот клубок неврозов…
Третий и последний раз за эту ночь он осчастливил ее возле проема с видом на озеро. Нора подошла окинуть взглядом кремль, стены и башни которого при свете луны казались закованными в лед, и долго стояла, держась за потрескавшийся подоконник, подставляя свежему ночному ветерку пылающее лицо. Герман подкрался сзади, как ирокез, почти без звука, взял ее обеими руками за бедра, чуть помедлил, скользя губами вдоль края ее щеки – снизу вверх, от подбородка к виску, – стянул с нее джинсы вместе с бельем и вошел безо всяких прелюдий, которые сейчас были и не нужны… замер, давая ей насладиться ощущением заполненности и востребованности.
Нора мяукнула. Тело ее изогнулось, облегчая ему проникновение, голова запрокинулась, рот приоткрылся. «Я дикая женщина, – мелькнула мысль. – Женщина пещер, отдающаяся воину и охотнику». И хотя Герман ничуть не походил ни на охотника, ни тем более на воина, мысль эта ей понравилась, ощущения обострились. Когда он начал двигаться – наращивая темп, дыша в том же ритме, что и она, – Нору потрясло собственное, внезапно вспыхнувшее желание подчиниться ему целиком, стать на эти несколько часов его игрушкой, вещью, инструментом для его наслаждения.
И одновременно она услышала его шепот:
– Чего ты хочешь? Скажи, я все сделаю.
– Ты уже делаешь это.
Мир по ту сторону прямоугольной рамы, образованной оконным проемом, спал беспробудным волшебным сном, в который погрузила его луна. Чистый холодный свет отражался от поверхности воды, напоминающей лист полированного металла, и одевал в серебро каждую травинку, каждую веточку, каждый пень. Даже с крыш деревенских домов стекал этот перламутровый туман, хотя в дневное время все они выглядели довольно уныло. Стоящие вдоль дороги деревья, столбы и натянутые между столбами провода казались иероглифами, начертанными в безвоздушном пространстве. Жизнь была только здесь, внутри заброшенного здания монастырской гостиницы, ее праздновали мужчина и женщина, соединившиеся в любовном акте.