– Я могу показать тебе свои трусики, если хочешь, – с милой улыбкой предложила Нора.
– Я, уж извини, трусики показывать не буду, – вслед за ней улыбнулся Герман.
Они стояли, обнявшись, бедро к бедру.
– Мои поздравления, – процедил Аркадий.
И ретировался так быстро, как позволяла сила всемирного тяготения.
Герман шепотом выругался, глядя ему вслед. Морщась, помассировал плечо.
– Больно? – спросила сочувственно Нора.
– Увы. Он любит делать мне больно.
– Только тебе?
– Может, и не только, – ответил, подумав, Герман. – Но что он ловит кайф от причинения боли другим людям, за этим я его не замечал. Он хороший врач и в целом неплохой чувак, но при виде меня в нем пробуждается все самое худшее.
– Наверное, это любовь.
– Черт…
– Ладно, не обращай внимания, – усмехнулась Нора и похлопала его по ягодице, обтянутой джинсовой тканью. – Кажется, во мне при виде тебя тоже пробуждается все самое худшее.
Добравшись до кухни, она обнаружила, что попить чайку на рассвете припало не ей одной. Лера уже вскипятила воду и приготовила свежую заварку.
«Знаю, – кивнула она, завидев Нору. – Он мне сказал. Самое удивительное в этой истории… ну, лично для меня… то, что я, на пару с Аркадием, беспокоилась за Германа, в смысле куда он подевался, но мне даже в голову не пришло заглянуть в твою комнату и проверить, на месте ли ты».
«Может, это и к лучшему, – откликнулась Нора. – Я стала свидетельницей интимной сцены».
«Между Германом и Аркадием?»
«Да».
Она ожидала вопросов, но их не последовало. Лера молча выпила свой чай, ополоснула чашку и вышла, на ходу чмокнув сестру в щеку. Озадаченная, Нора уселась за стол и в задумчивости положила себе две ложечки меда вместо одной. За всеми этими незначительными на первый взгляд и вроде бы не связанными друг с другом событиями понемногу вырисовывалась четкая структура. Норе пока не удавалось разглядеть ее очертания, но она была настроена сделать это в самое ближайшее время.
И вот теперь она лежит, таращится на окно и перебирает, словно драгоценные жемчужины, все детали, которые сохранила ее память.
Сплетенные пальцы, отрывистый смешок Германа, когда она вздумала состязаться с ним, чье пожатие окажется крепче, его хрипловатый голос, его дыхание. Упоительная тяжесть худого мускулистого тела. Тихий, почти страдальческий стон, знаменующий приближение разрядки… зажмуренные глаза, сведенные брови, резкие тени на запавших щеках.
Я трахался с тобой не потому, что хотел трахаться, а потому, что хотел трахаться именно с тобой.
А как он стоял с ножом, готовый встретить хоть человека, хоть зверя, хоть призрака! Когда опасность миновала, и он подошел к ней, всматриваясь в ее лицо, она почувствовала – не поняла, а именно почувствовала, – что его внешность обманчива, и на самом деле он способен защитить и себя, и ее. Это было приятное открытие.
Я хотел бы заняться с тобой сексом в постели.
И наконец, о призраках. Страшно не то, что они видели призраков, а то, что они видели разных призраков. Почему Герман не видел женщину? Или он видел ее, но его рассудок по какой-то причине отверг увиденное?
В этой женщине было…
…было что?
Нора смотрит на окно своей комнаты в Белом доме и старается вспомнить другое окно. То, в обрамлении которого явилась ей черноволосая женщина.
Вспомнить. Сложить, сравнить, сопоставить.
Вот оно!.. От внезапно наступившего облегчения ее даже бросило в пот. Недостающая деталь с тихим щелчком встала на место.
6
Восемь вечера. Стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды, которыми провожают ее сидящие в холле бездельники, Нора поднимается по центральной лестнице на второй этаж, отыскивает дверь под номером 212 – первая цифра указывает на этаж, – делает глубокий вдох, точно перед прыжком в воду, и деликатно стучит костяшками пальцев. Стучит и сердится. Какого черта? Разве желание выяснить, куда запропал друг сердечный, можно назвать ненормальным или неприличным?
Дверь открывается, и на пороге возникает Герман, взлохмаченный и небритый. На нем джинсы без ремня и расстегнутая синяя рубашка.
– Нора, – сонно бормочет он, изо всех сил стараясь проморгаться. – Рад видеть тебя, дорогая. Который час?
– Начало девятого, друид, – отвечает она, проходя в комнату и закрывая за собой дверь. – Ты не заболел?
– Нет. – Герман трет пальцами лоб. – Не думаю.
Выбравшись из постели впустить гостью, он не включил ни верхний свет, ни ночник, но шторы раздвинуты, обе створки окна распахнуты настежь, и света так называемой ночи вполне достаточно для того, чтобы увидеть в зеленых глазах нежность. Слава богу! Да, слава богу, не досаду и не раздражение.