И снова стук, на этот раз бесцеремонный и нетерпеливый.
– Кто там? – хрипло спрашивает Герман.
– Мамочка переживает из-за того, что дитятко не завтракало, не обедало и не ужинало, – доносится из коридора тягучий, насмешливый голос Кира. – Ты жив там, засранец?
Нора наблюдает за Германом с нескрываемым любопытством. Что он сделает? Спрячет ее в шкафу? Будет вести переговоры через замочную скважину?
Он открывает дверь, даже не взглянув в ее сторону, предоставив ей самой решать как себя вести.
– Это кто засранец?
Нора присаживается на край кровати, и теперь Кир увидит ее, только если начнет специально заглядывать в комнату через плечо Германа. Но он не заглядывает.
– Ну, ты хорош! – Кир заходится в приступе беззвучного смеха. – Короче, давай выкатывайся, обозначь хоть какую-то жизненную активность. Кстати, блондин сидит в холле в окружении своих восторженных почитателей, так что, если поторопишься, у тебя есть шанс погреться в лучах его славы. Это я не со зла, просто у него такой вид, что кое-кто уже пешком по потолку ходит, дожидаясь, когда можно будет взять его за яйца и объяснить ему, кто царь горы. Усекаешь, красотка?
– Усекаю, – кивает Герман. И резко выбросив вперед левую руку, берет его за горло. – Я-то, может, красотка, но ты меня не трахал.
– Ну-ну, не психуй. – Кир перехватывает его запястье. – Я на твоей стороне, ты знаешь.
– Знаю.
– Вот и хорошо.
Кир осторожно отцепляет его руку. С усмешкой качает головой. Его рука в кости шире руки Германа раза в полтора. При обхвате средний палец сомкнулся с большим, как будто Кир поймал за руку девушку.
– Помни, что я тебе сказал, Герман.
– Буду помнить.
Закрыв дверь и заперев ее на ключ, Герман поворачивается и долго смотрит в бледных сумерках на Нору. Стройный неподвижный силуэт на фоне дверного полотна. Почти картина.
– Ты не жалеешь? – спрашивает она шепотом.
– Глупая женщина.
– И все же.
– Я бы провел еще один раунд. Прямо сейчас.
– Сейчас? – пугается Нора. – Но…
Он делает три шага вперед, хватает ее за плечи и решительно заваливает на кровать. При тусклом свете уличных фонарей Нора видит полоску белых зубов – он улыбается, расстегивая «молнию» ее джинсов, – и тоненький золотой ободок серьги в мочке левого уха.
Да, он опять надел серьгу. Бунт? Вызов? Протест?
Но как же он возбужден, просто горит… Уже принимая его в себя, она вспоминает болезненный стон, который выдавил из него Аркадий.
…при виде меня в нем пробуждается все самое худшее.
При виде. Что если это следует понимать буквально? Вид. Внешность. По какой причине доктору Шадрину – чисто теоретически – может быть больно смотреть на него? Так больно, что возникает желание причинить ответную боль.
Черно-белая грация… зловещая, андрогинная… ах, чертов мальчишка!
Рефлекторно Нора приподнимает бедра, сжимает коленями его бока. Из горла рвется крик, но кричать нельзя-нельзя-нельзя, поэтому она, тихонько рыча, кусает Германа за шею и счастливо улыбается, когда он тоже издает тихий рык и впивается зубами ей в плечо над ключицей.
Что правда, то правда: блондин восседает в одном из кресел в окружении восторженных почитателей. Кресло придвинуто к журнальному столику, на столике в беспорядке разбросаны чистые и уже изрисованные листы бумаги, две пачки сигарет, зажигалка, коробка простых карандашей и небольшой перочинный нож. Ножом Леонид подтачивает грифели. Вокруг стола по часовой стрелке расположились: Лера с сигаретой, Влада с бутылкой пива, Олеся с карандашом и Даша с бутылкой пива. За спиной Леры маячат только что подошедшие Света и Жанна.
Светка дивно хороша – живая, кокетливая, голубоглазая, с женственной фигурой и постоянной готовностью сказать «да». Киру приходилось здорово напрягаться, чтобы эдакое сокровище не уплыло у него из рук. Ее подруга Жанна, как это часто бывает, всего лишь вращалась вокруг большой сверкающей планеты по имени Светлана. Есть ли у нее парень, Нора не знала.
– Привет, Лера. Тысяча извинений. – Герман, успевший помыться, побриться и надеть чистую футболку, подтаскивает два стула, для себя и для Норы. – Я знаю, Аркадий не спал. Он уже провел среди меня воспитательную работу.
– Ты выключил мобильный. Мы беспокоились.
– Да-да, я знаю. Извини.
Леонид приподнимается с места, чтобы пожать ему руку. Он, конечно же, замечает след укуса, но деликатно молчит.