Герман делает паузу, чтобы закурить еще одну сигарету.
– Значит, ты спросил, почему она не рассказала ни Аркадию, ни Лере о расправе над Дашей, а она ответила, что не хочет оказаться на ее месте.
– Точно.
– Но послушай… – говорит Нора. Взгляд ее устремлен на Германа, на его подвижное, слегка ассиметричное лицо с высокими скулами, тонкой переносицей и особенно волнующими при свете уличных фонарей очертаниями рта. – Испытания, не слишком суровые для мужчины, могут оказаться разрушительными для женщины, тем более для молоденькой девушки.
– Художник, живущий в страхе, это катастрофа.
– А ты? – спрашивает Нора. – Ты ничего не боишься?
Сообщение о девственности Леси ее, конечно, удивило, но не до такой степени, чтобы заострять на этом внимание.
– Боюсь, – отвечает Герман спокойно. – Но не всего, что предлагает мир.
– Тогда другой вопрос. Вроде бы есть правило, которое соблюдают в большинстве человеческих сообществ: стучать нельзя. С обидчиками надо либо расправляться своими силами, либо терпеть. А ты сначала сделал выговор Мышке за ее молчание, потом пошел да и настучал на Фаинку сам. Ты, получается, ябедник, Герман.
Ей любопытно, как он отреагирует на такую оценку.
– Имплицитные нормы, – усмехается Герман, демонстрируя великолепное презрение к предмету обсуждения. – Мне они известны. Но я не считаю себя обязанным их соблюдать. И я не особо зависим от мнений. Кто хочет считать меня стукачом, пусть считает. Я все равно буду говорить что хочу и когда хочу.
– При таком отношении к вопросу у тебя не бывает проблем с социумом?
– Нет. Это у социума бывают проблемы со мной.
На мгновение Нору выбросило из реальности. Или, наоборот, вбросило в реальность?
Что я здесь делаю? Рядом с этим… эльфом или друидом… существом, обладающим невероятной харизмой, в котором парадоксальным образом сочетаются застенчивость и развязность, изысканность и вульгарность. Перед которым никто не в силах устоять.
В том, что он принял ее сигнал, не было ничего удивительного. Удивительно было то, что он ответил ей. Сам факт. И вот она уже осваивается здесь, за высокой оградой на краю земли, изучает правила, порядки, обычаи этого места – надо сказать, весьма специфические, – обсуждает текущие события, сочувствует, любопытствует, размышляет. И наблюдает за Германом, который осваивается вместе с ней. С каждым днем этот вывихнутый мирок затягивает их все глубже. Они уже видят местных призрачных святых… брр.
– Ты была замужем? – ошеломляет ее вопросом Герман.
– Да, – помедлив, отвечает Нора.
– А дети?
– Нет.
– Почему?
Впервые за много лет она почувствовала, что может сказать правду.
– Не захотела превращаться из женщины в мать.
Он понимающе кивает.
– А ты? – в свою очередь интересуется Нора. – Был женат?
– Нет.
– Почему?
– Не нашел для этого ни одной убедительной причины.
– Ни разу не был влюблен?
– Был, но…
– …получал все что нужно без регистрации брака?
– Да. Если вообще получал.
– Неужто благородному рыцарю доводилось слышать отказ?
Теперь она поддразнивает его, а он делает вид, что не замечает ее поддразниваний.
– Да, конечно.
– И как это влияло на самооценку?
Герман страдальчески вздыхает.
– Ужасно, моя дорогая! Просто ужасно. – Смеясь, обнимает ее за плечи и ведет назад, в корпус, к свету и теплу. – Шутка. Я не благородный рыцарь, а эгоистичная сволочь, поэтому быстро утешался в объятиях более сговорчивых дам.
Заседание в холле продолжалось. Пиво у них все вышло, и теперь они коллективно дули квас.
– О чем речь? – осведомился деловито Герман, подходя и останавливаясь за креслом Леонида.
– О страхах Мышки, – не оборачиваясь, ответил тот.
– До сих пор? Я уж думал, вы сменили пластинку. Чего же она боится теперь?
– Она боится смерти.
– В семнадцать лет? – хмыкнул Герман.
– Мне двадцать три! – возмутилась Мышка. – И я не… то есть, я…
– Нарисуй ее, – велел Леонид. – Давай!
Шуршание грифеля, закушенные губы. Изнурительная борьба с формой, как будто форму необходимо вырубить из базальтовой глыбы.
– Нет, – со вздохом призналась Мышка. – Ее я нарисовать не могу.
– Тогда нарисуй Диониса. Каким ты его представляешь?
…стать первым среди непокорных.