Не хочет обсуждать. Потому что согласен?.. Или потому что не согласен?..
– Аналогичные памятники встречаются в некоторых странах Северной Европы, – добавляет Леонид, подходя вразвалочку с травинкой в зубах. – Финляндии, Швеции, Норвегии… Лично я видел такие в Карелии.
– Существует гипотеза и об инопланетном происхождении лабиринтов. Куда же без нее. – Герман подмигивает своим спутникам, глубокомысленно взирающим на шедевр эпохи неолита, и первым ступает в магическое пространство. – Форма нашего лабиринта напоминает спираль, но не в классическом понимании этого слова. – Он оглядывается. – За мной! Смелее! Лабиринт имеет один вход и один выход. Следуя по дорожке между камнями, мы с вами, не пересекая барьера, через некоторое время выйдем на то же самое место, откуда начали движение.
У себя за спиной Нора слышит негромкое пофыркивание, какое мог бы издавать рассерженный кот, и чувствует на своем плече руку Леонида.
– Давай, девочка, не трусь.
Девочка! Пришел ее черед рассерженно фыркнуть.
Стряхнув его руку, Нора двинулась вперед по дорожке, ставя ноги одну перед другой, как манекенщица на подиуме.
Позже она долго анализировала мысли и чувства, которые переполняли ее во время путешествия через лабиринт. Нет, ни огней, ни голосов не было в помине. И черная-черная рука не высовывалась из-под камней, чтобы схватить ее за лодыжку. Однако и что совсем ничего не было, она не стала бы утверждать. Это невыразимое, но подлинное и несомненное ощущение контакта – куда его отнести? Нора считала себя – да и другие считали так же, – человеком трезвым, разумным, прагматичным, ни в коем случае не экзальтированным. Отчудить что-нибудь вроде ночевки в полуразрушенном здании с молодым эксцентричным художником она могла, в конце концов для этого и существует отпуск, но всерьез рассуждать о потустороннем…
И тем не менее. Что было, то было. Она шла по узкой полосе сухой серой земли, напоминающей пляжный песок, которая закручивалась спиралью между крапчатыми черно-серыми камнями. Сначала просто шла, не думая ни о чем, а потом у нее появилась твердая – хотя и необъяснимая, – уверенность, что ее слушают и пора говорить. Не вслух, конечно. В ее сторону словно бы повернулось незримое, громадное, могущественное существо. Невероятно древнее и невероятно могущественное. Коллективный разум всех шаманов – или друидов? – тысячелетиями отправлявших на острове свои жуткие обряды. Всех ли просителей оно выслушивает? И если нет, то по какому принципу выбирает?
Предупреждение Германа, касающееся формулировок, Нора вспомнила, уже покинув лабиринт. Действительно, вышли они там же, где вошли…
По дороге к пристани Герман спросил, обратилась ли она к древним с какой-либо просьбой. Она кивнула и после некоторых колебаний призналась, что не помнит, в какую словесную форму свою просьбу облекла. Он остановился так резко, что идущий следом Леонид налетел на него и смущенно чертыхнулся.
– Что значит не помнишь? – спросил он осипшим голосом, глядя на Нору, как на умственно отсталую.
От его лица отхлынула вся кровь. Нора испугалась.
– Герман! Тебе плохо?
– Что значит не помнишь?
Герман говорил так, будто у него внезапно разболелось горло.
– То есть, помню, но… не дословно.
– Ты просила для себя?
– Для сестры.
Он перевел дыхание. Скулы его слегка порозовели. Наверное, решил, что для сестры она не могла попросить ничего двусмысленного, и расслабился.
Когда они стояли на палубе, держась за поручни, и впереди уже рисовался неповторимый силуэт Соловецкого кремля, Нора задала свой вопрос.
– А ты? – Просунув руку под расстегнутую куртку Германа, она обняла его за талию и почувствовала, что он дрожит. – Ты что-нибудь попросил?
– Я никогда ничего не прошу.
– Герман!
– Что?
– Посмотри на меня.
Нет, он не расслабился. Нервное напряжение читалось и в его взгляде, и в повороте головы, и во всей позе, странно застывшей, какую принимают, стараясь перетерпеть боль или не спугнуть добычу, мысль, догадку.
– Смотрю. Руку на Библию класть не надо?
– Как получилось, что ты не видел женщину на причале? В ту ночь, когда мы…
Он кивнул.
– Я думал об этом.
– И?..
– Может, преподобный не хотел, чтобы я ее видел.
– Воля покойного монаха так сильна? Впрочем, знаешь… в этом что-то есть.