— Ириша, доченька, что же ты, милая? Зачем убежала? Афоня, неси ее в дом, лекарь уже там ждет.
— Не печальтесь, тетушка Анисья. Бракосочетание в храме Всевышнего состоится, всех уже предупредили о задержке. Пусть лекарь подлечит ей ногу, и можно под венец, — усмехнулся мой “спаситель”, а меня от его слов передёрнуло.
Поднявшись на второй этаж, он бесцеремонно занес мою обессилевшую тушку в комнату. Бросив на кровать, провел ладонью по контуру лица, словно оценивая, затем большим пальцем грубо коснулся губ. Вздрогнув от отвращения, я метнула в него взгляд, полный нескрываемой неприязни. Не просто воротило – при его приближении к горлу подступала предательская тошнота.
Ухмыльнувшись, он нагло окинул меня похотливым взглядом, задержавшись на груди. Впрочем, смотреть там было не на что. После щедрых форм моей прошлой жизни, эти жалкие бугорки едва тянули на второй размер и нелепо топорщились под сарафаном. Когда Афоня, наконец, соизволил удалиться, воздух в комнате, казалось, стал кристально чистым.
Женщина, встретившая нас на крыльце угрюмым покачиванием головы, молча скрылась за дверью.
Едва я успела окинуть взглядом убранство комнаты, дверь распахнулась, и вошел седовласый мужчина в поношенном сюртуке, а за ним – крупный, рыжеволосый, с глазами цвета весенней травы, полными неприкрытой злости. На нем была красная рубаха из грубой домотканой ткани, черные штаны, стянутые широким кожаным поясом, и начищенные до зеркального блеска сапоги. Пока лекарь, что-то бормоча, совершал пассы над моим телом, рыжеволосый прожигал меня тяжелым, недовольным взглядом. Я попыталась выдержать это испытание, но вскоре стыдливо опустила голову.
— Что с ней, господин лекарь? — раздраженно прорычал рыжеволосый.
— У вашей дочери, господин Уледов, разрыв связок на ноге, внушительная гематома на голове и сильное сотрясение. Я все исправил, насколько это было возможно. Ей бы отлежаться дня три, но, как я понимаю, сегодня свадьба?
— Да, ее еще дед сосватал за сына старосты Афанасия Езерского, и нас ждут в храме через три часа, — отец свел густые рыжие брови к переносице.
Только, каким образом я здесь оказалась?
— Выздоравливайте, милая. Вот зелье, принимайте по несколько капель при появлении боли. Я практически все вылечил, но иногда возможны отголоски травмы. Кстати, можно принять и после… э-э-э… первой брачной ночи, — смущенно пробормотал лекарь, заменив прямое слово более деликатным.
Получив свою плату, он спешно ретировался, а отец тяжело опустился на край кровати.
— Почему сразу не сказала, что не люб он тебе? Мы бы нашли способ расторгнуть этот договор. Ты молчала, и я решил, что Афоня пришелся тебе по душе, — с горечью произнес он. Я же молча смотрела на него, не зная, что ответить. В голове – зияющая пустота.
Не дождавшись ответа, он поднялся, и тут я осмелилась спросить:
— А сейчас можно отказаться от брака?
Отец отрицательно покачал головой.
— Слишком поздно, дочь. Одно дело просто отказаться, другое – бежать из-под венца. Староста этого не забудет и не простит никогда, как и весь его род. Остается лишь смириться.
Он уже коснулся дверной ручки, когда обернулся и произнес, скорее, как зловещее предупреждение:
— Афоня расставил повсюду своих соглядатаев. На этот раз тебе не сбежать. Остается только молить Всевышнего о помощи. Эх, дочка, дочка!..
Дав мне отлежаться час, в комнату, словно тень, скользнула женщина, которую жених именовал Анисьей, ведя за собой двух юных ланей-девушек. Одетые скромно, в темные, цвета летней грозы, льняные сарафаны, из-под которых робко выглядывали белые рубашки, словно припорошенные первым снегом, с вышивкой, что искрилась при каждом взмахе рукава.
— Ириша, пора… Пришло время облачиться. До храма еще час езды. Девоньки, за дело.
В каждом слове, казалось бы, нет ни грубости, ни упрека, но я кожей чувствовала густую завесу недосказанности, клубок злобы, и, не покривлю душой, самой настоящей ненависти, сочившейся из-под вежливой маски.
Меня, словно куклу, бережно подняли с кровати и повели по длинному коридору, в конце которого темнела лестница, ведущая вниз. Внизу же, словно мираж, возникла небольшая веранда, а за ней – уютный домик, из печной трубы которого вился дымок, словно нить, связывающая меня с неведомым. Не поверите, это была баня! Самая настоящая русская баня, истопленная по-белому, с диковинным водопроводом. Вспомнились деревни, где бабки все еще колдовали над печами, топя их по-черному.