— Если ты хочешь, Арлюк, мы тебя выпишем… Только помни, если что-нибудь случится, мы тебя всегда примем.
— Как «случится»? Что со мной может случиться, товарищ доктор?
Туркеев взглянул на Арлюка и прочел в его глазах внезапный испуг. Ему стало жаль Арлюка.
— Нет, нет, батенька, что ты… Я ничего плохого не вижу… конечно, ты здоров… Я хотел тебе сказать только, если не найдешь там работы — приезжай к нам, будешь всегда желанным гостем, ты ведь самый лучший у нас работник.
Арлюк повеселел и улыбнулся.
— Нет, доктор, больше уж не ждите меня здесь… Здесь я не жилец. А вам спасибо за все, помнить буду…
Когда Арлюка выписывали, доктор Туркеев позвал его к себе в кабинет и взял с него расписку, которая обязывала выздоровевшего, по прибытии к месту назначения или жительства, каждые три месяца являться к ближайшему врачу на освидетельствование.
— Для чего эта расписка? — спросил Арлюк.
— Закон требует… Надо, нельзя иначе, — объяснил Туркеев.
Арлюк распрощался со всеми и уехал. При прощании с Туркеевым он долго и испытующе глядел ему в глаза, потом вздохнул и махнул рукой:
— Эх, доктор, трудно понять, о чем вы думаете!
8. Двое новых
В доме номер восемь остался только один обитатель — Петя. Впрочем, с Петей жил Дружок. Кравцов сбежал. Арлюк уехал. Кого поселят теперь в эту комнату? Может быть, никого?
Жить с Арлюком было невесело, даже — тяжко. Но все-таки Пете было с кем перемолвиться словом в минуты тоски и одиночества. Теперь же он остался один с Дружком, окруженный четырьмя стенами, голыми и молчаливыми, как степь, простиравшаяся за ними.
Иногда по ночам ему становилось жутко, и хотя Петя знал, что его никто не тронет, что к нему никто не придет, — тем не менее ему делалось жутко именно от своего одиночества. Отъезд Арлюка освободил его от какой-то тесноты. Это дало свободу, которой он раньше никогда не ощущал. Теперь он садился писать дневник и писал его иногда целыми ночами, записывая свои впечатления о лепрозории, отдельных прокаженных, свои желания, большинство которых, он знал, никогда не осуществятся.
Так жил он несколько недель, один с Дружком, никем не тревожимый и не стесняемый.
Однажды, поздно ночью, лежавший под койкой Дружок проснулся и заворчал.
За дверями послышался шорох. Кто-то, по-видимому, искал в темноте дверь.
Петя закрыл дневник.
— Кто там? — спросил он, обернувшись к двери. Ответа не последовало.
— Кто там? — подойдя к двери, повторил свой вопрос Петя.
Снаружи кто-то кашлянул, будто не решаясь подать голос.
Петя открыл дверь. Из темных сенец на него глянуло худое лицо, обросшее жидкой бородкой. Лицо улыбнулось. Через порог шагнул маленький человечек в пыльных сапогах, в старой, рваной поддевке, в шапке, из-под которой выбивались длинные, давно не стриженные волосы. За плечами у человека висел мешок. В руках — палка. Он вошел в комнату несмело, осторожно, будто ожидал, что каждую минуту его могут отсюда прогнать. Петя взглянул на человека, и он показался ему почему-то похожим на Дружка, — Здрасьте, — сказал человек, снимая шапку и разглаживая волосы с таким видом, будто еще не знал, позволят ли ему здесь остаться.
— Что ж вы стоите, садитесь, — сказал Петя. Человек снял мешок, поставил палку в угол и сел на скамью с такой осторожностью, будто боялся, как бы она не развалилась от его прикосновения.
— Вы больной? — спросил Петя, осматривая человека.
— Как вам сказать… можно сказать — больной… Прокаженный я.
— Значит, вы лечиться приехали?
— Как вам сказать… на жительство пришел… Мне то лечения, может, и не надо, а вот только бы жить.
— Кто вас сюда послал?
— Да я сам.
— Вы сами пришли в эту комнату?
— Доктор послал меня…
— Туркеев?
— Полный такой, бритый, я у него на том дворе был.
— Пыхачев. Это — не доктор, а завхоз лепрозория.
— Мне-то все равно, лишь бы начальство.
— Ну что ж, поселяйтесь. Эта вот койка — ваша. Тут жил до вас прокаженный, который выздоровел. Недавно уехал отсюда.
— Выздоровел? — удивился человек.
— Да.
— А часто тут выздоравливают, прокаженные-то?
— Очень редко.
— А вы тоже прокаженный, молодой человек?
— Тоже.
— И у меня вот проказа… Ну, да я про себя ничего не говорю, нас тут двое будет… так я из-за того, другого, а не из-за себя. — Он помолчал и потом добавил:
— Поздно уже… Отсюда до нашего села двадцать пять верст, а прошел я их скрозь пешком — поэтому и запоздал так… а фамилия моя, молодой человек, Кургузкин. Так и называйте меня — Кургузкин.