– Мне не нужен больничный.
Наконец медсестра догадалась, в чем дело.
– Давайте, Игорь Степанович, выйдем из палаты, – проговорила она елейным тоном.
Когда женщины со мной так мило разговаривают, я ни в чем не могу им отказать.
– Хорошо.
Вместе с девушкой мы вышли в коридор.
– Вы все же подслушали мой разговор с вашим лечащим врачом Андреем Михайловичем? – сказала она с иронией и презрением, очевидно, из-за того, что не очень-то жалует людей, прикладывающих ухо к замочной скважине, как, впрочем, и я тоже, но что уж поделаешь, раз довелось услышать.
Я стоял, как в рот воды набрав.
– Подслушивали, да? – то ли утверждая, то ли спрашивая, промолвила девушка вновь.
Я отвел глаза и пробормотал:
– Ничего я не подслушивал.
Люба сузила глаза.
– Врете же! – затем взяла за руку и потянула за собой. – Хорошо, пойдемте!
Я вывернул руку, но повиновался, пошел за Любой, как бычок на веревочке.
Мы завернули за угол и пошли по маленькому коридору, обходя ресепшен с постом медсестры, не как обычно слева, выходя в большой коридор, а справа по малому коридору. Девушка еще раз свернула налево и ввела в комнату медсестры. Здесь стояла кушетка, несколько стеклянных медицинских шкафов со всевозможными препаратами, штативы для капельниц и пара столиков на колесиках. Я остановился у входа, а Люба прошла к одному из шкафов.
– Смотрите. – Она достала из стеклянного шкафа бутылки с жидкостью, ампулы, составила их на стол. – Готовлю препараты на ваших глазах. Вы видите, – она провела рукой над лекарствами, – все запечатано, открываю при вас. – Она довольно ловко с помощью шприца проткнула резиновые пробки, набрала необходимое количество жидкости и перелила ее в определенных, ведомых одной ей пропорциях в пластмассовую емкость. Маркером написала «Гладышев», дала мне новую систему для капельниц и вручила емкость. – Держите и несите в палату, – приказным тоном сказала она, – я поставлю вам капельницу с применением особых мер предосторожности, но при условии, что вы никому не будете говорить о подслушанном вами разговоре между мною и врачом Фроловым.
Ну что же, в общем-то, сделка меня устраивала. Мне ставят капельницу, в которую гарантированно никто ничего не подливал и не подсыпал, а я буду молчать о том, что Фролов и Люба любовники, это раз, и буду помалкивать о том, что, возможно, Леониду Шутову в лекарственный препарат что-то подмешали, это два. Возможно, кто-то и назовет меня эгоистом, мол, главное, Гладышева не отравят, а на остальных ему наплевать. Может быть, это и правда, а может быть, и нет. Зачем поднимать шум на ровном месте. Возможно, это мое воображение и воображение доктора Фролова разыгралось. Вполне может быть, что никто Леонида не травил, а умер он естественной смертью от сердечного приступа. Но как бы то ни было, пока до официальной экспертизы я буду помалкивать.
Развернувшись, я отправился в свою палату, продолжая раздумывать: «А Любе, видать, самой тоже не хочется, чтобы о ее отношениях с Андреем Михайловичем узнали служащие больницы, да и сплетни об отравлении Шутова ей авторитета не прибавят, потому и идет на беспрецедентные меры безопасности при постановке мне капельницы».
Вскоре в палату пришла Люба и стала ставить мне капельницу. Я с покорным видом дал ей возможность вонзить в руку иголку и запустить систему.
Когда она ушла, Сухарев ехидно проговорил:
– Ну что, убедила тебя Любаня капельницу поставить?
Противный все же мужик этот Георгий. Я ухмыльнулся:
– Убедила.
Стоит надеяться, что у него в капельнице нет никакой отравы.
Вскоре активизировались соседи за стенкой – Горелов Петр и Исмаил Рахимов. Оба орали, причем Горелов невнятно, будто с кашей во рту крыл матом, а Исмаил Рахимов кричал по-русски с акцентом, звал какую-то Наташу. А ближе к вечеру Горелов так разбушевался, все порывался встать, что пришедшие нянечки привязали его руки и ноги мягкими ленточками к кровати. Исмаила привязывать не стали, потому что паралич у него был основательный, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
Глава 5
Афазия, или Гришка, гад, гони гребенку!
Утром следующего дня на место покойного Леонида Шутова перевели нового больного. Дмитрий Николаевич Миклухо – следовало из таблички, которую прикрепили к кровати, стоявшей у глухой стены. Это был невысокого роста мужичок сорока пяти лет, с большой лысиной, носом картошкой, сильно выдающимися скулами и полноватыми губами. Ему бы еще бородку и усы, и он запросто мог бы конкурировать с тем мужиком, что на Красной площади, вырядившись в костюм с красной ленточкой в нагрудном кармане, изображает вождя пролетариата.