– Петр Горелов, – лаконично ответил я.
Молодая женщина быстро поднялась со своего места и, выйдя из-за стойки, быстрым шагом отправилась в палату. Я пошел за нею. Люба стремительно вошла в бокс к Горелову и Рахимову и, приблизившись к кровати Петра, откинула одеяло. Проверять, есть ли пульс у Горелова, она не стала, потому что, едва дотронувшись до него, поняла, что тот мертв, ибо труп, как я уже говорил, успел окоченеть.
– Гладышев, – проговорила она, зло взглянув на меня, – ты как черный вестник. Я когда тебя вижу, каждый раз боюсь, что ты скажешь, что у нас новый труп. Но почему именно ты всегда находишь умерших?
Само собой, я был ни в чем не виноват, и Люба понимала это, но ей нужно было выместить на ком-то свою досаду, поскольку три трупа, учитывая, что за день до того, как меня положили, в палате на моем месте в кровати умер еще один человек, то четыре, за три дня для любой больницы, не говоря уже для одного отделения, многовато. Но я обиделся – чего она на меня наезжает, можно подумать, будто я их убиваю.
– Да потому что я самый сердобольный из всех в вашем отделении. Вчера Горелов этот вставать начал, шатался здесь по палате, я позвал дежурную медсестру и нянечку. Они уложили его в кровать и связали и ни разу за ночь не подошли, а могли бы, между прочим, поинтересоваться, как себя чувствует больной. Ладно, разбирайтесь тут сами, – сказал я, выплескивая обиду, взял со стула туалетные принадлежности, оставленные мною, и отправился умываться. Кажется, к смертям в неврологическом отделении 1020-й городской клинической больницы я начинаю привыкать.
Труп Горелова пролежал в соседнем боксе почти до обеда. Потом за ним приехали два санитара, переложили тело похожего на черта человека на каталку и увезли, а вскоре в наш бокс вошла медсестра Люба. На передвижном столике на колесиках она привезла препараты для капельницы. С тех пор как умер Леонид Шутов и возникло подозрение у нее и у врача Фролова, что в лекарства был подмешал яд, медсестра не оставляла столик на колесиках в коридоре, он все время был у нее на виду. Она приволокла штативы, поставила капельницу сначала Миклухе, затем Посылаеву, взглянула на меня вопросительно, я отрицательно покачал головой. Мы поняли друг друга без слов.
– Идемте, Гладышев, за мной, – сказала она, развернулась и вышла из палаты.
Я двинулся за нею.
В коридоре молодая женщина остановилась и перешла на полушепот.
– Гладышев. – Она недовольно поджала губы. – Вы и так у меня на особом положении. Я всегда контролирую препараты, которые вам делаю, очень тщательно. Так что ничего не бойтесь.
Я растянул рот до ушей и показал женщине зубы.
– И все-таки я бы хотел, чтобы вы мне готовили препараты отдельно от других препаратов, предназначенных для пациентов.
– Но я так и делаю, – проговорила она нетерпеливо.
Я растянул рот еще шире.
– Если вы не хотите, чтобы о вашем разговоре с Фроловым узнала вся больница, то вы приготовите препарат еще раз.
Худенькая синеокая медсестра вновь выразила свое недовольство, на сей раз тряхнув головой так, что кончики ее длинных, до плеч, каштановых волос разлетелись в разные стороны.
– Хорошо, Гладышев, – сказала она сквозь зубы. – Я пойду и снова приготовлю вам препарат.
Я в упор посмотрел на медсестру.
– В моем присутствии, Люба.
Она фыркнула:
– Какой же вы трус, однако, Гладышев! Ваши опасения напрасны. Они, они… – Она запнулась, подбирая подходящее слово, и выпалила: – Просто смехотворны.
Я не удержался от усмешки.
– Пусть я буду выглядеть в ваших глазах трусом, а мои требования напрасны и вызывают у вас смех, зато я буду уверенным, что в вашей больнице меня не отравит какой-нибудь придурок, у которого с головой не все в порядке.
– Хорошо, пойдемте, – неожиданно спокойно сказала губастенькая медсестра, развернулась и отправилась в процедурную. На некотором отдалении я пошел за нею. Уже в знакомом мне кабинете, где стояли стеклянные шкафы со всевозможными препаратами и системами капельниц, Люба открыла дверцу шкафа и взялась было за бутылку с физраствором, но я остановил ее…
– Нет, не эту. Следующую, пожалуйста.
Молодая женщина поняла, что я перестраховываюсь, сам выбираю бутылку с препаратом, усмехнулась и взяла ту бутылку, что я указал. Затем перенесла руку на следующую полку, где стояли ампулы с мексидолом. Насмешливо-презрительно спросила:
– Какую взять бутылку?
Я, ничуть не смутившись, сказал:
– Третью справа. – Пусть презирает, пусть смеется, хоть обхохочется, плевать – жить хочу.