Примерно в девять часов вечера в нашу палату, вернее, в соседнюю часть ее, ранее пустовавшую, привезли еще двух пациентов. Трагический случай – оба относительно молодые и оба парализованные. Одному было лет пятьдесят – небритый, с седоватыми всклокоченными волосами, безумным, даже демоническим взглядом, он всем своим обликом напоминал черта, только что выскочившего из преисподней. Второму вообще было тридцать три года. Красавцем он не был. То ли узбек, то ли таджик, то ли киргиз, лицо у него было круглым, узкоглазым и приплюснутым, словно в детстве его ударили по физиономии сковородкой, от чего черты лица расплылись. Мужика, смахивавшего на черта, звали Горелов Петр, таджика – Исмаилом Рахимовым. Их имена, фамилии и возраст я узнал, заглянув в соседний бокс, где и прочитал на прикрепленных к кроватям табличках их исходные данные.
Затем я вышел в коридор прогуляться по неврологическому отделению, но был изгнан оттуда сидевшей на посту – длиннющей стойкой с несколькими столами за ней – строгой медсестрой.
– Молодой человек! – завидев меня, воскликнула молодая женщина. – Вы только что из реанимационного отделения! Чего вы шатаетесь по коридору? Немедленно в кровать! Вам вообще нельзя делать никаких резких движений, не говоря уже о том, чтобы шататься по больнице!
– Извините! – пробормотал я, покорно развернулся и вновь отправился в палату на свою кровать.
Едва лег, как в комнату притащился какой-то странный тип. Это был мужик лет под шестьдесят. Пышная седоватая борода и усы, густая шевелюра, голубые глаза, мощные надбровные дуги, прямой нос. Одетый в байковую полосатую пижаму, он шел, сильно сгорбившись, уставясь в пол, шаркая ногами, всеми своими скупыми движениями напоминая механического человека. Он двигался, словно по заданной программе. Мужчина зашел в небольшое пространство между спинкой кровати Георгия Сухарева и кроватью Леонида Шутова и остановился у тумбочки последнего так, словно у него вдруг кончился завод. Он стоял пять секунд, десять, и я наконец не выдержал.
– Эй, мужик, тебе чего? – спросил я басом – всегда побаиваюсь странных типов.
Он молча повернул в мою сторону голову и посмотрел на удивление ясным пронзительным взглядом своих голубых глаз. Мужик будто смотрел в мою душу и видел всю ее подноготную.
Меня передернуло. В палате никого, кроме нас, не было, и в этот момент, к счастью, вошли вернувшиеся с вечернего моциона, который совершали по коридору неврологического отделения, Леонид и Георгий.
– Эй, Витя, Витя! – проговорил Георгий Сухарев, приближаясь к странному бородатому субъекту, и похлопал его по плечу. – Ты не из этой палаты. Давай, давай, разворачивайся и топай к себе.
Мужик, потоптавшись на месте, покорно развернулся так, словно все его тело, кроме ног заклинило, и двинулся в обратном направлении.
– Идем, я тебе покажу, где твоя палата. – Георгий двинулся следом за ним.
Леонид сел на свою кровать, взял с тумбочки яблоко и, откусив от него, пояснил:
– Это Виктор, кажется, его фамилия Протасов, он тоже сегодня в наше отделение поступил. Ни черта не помнит. Все палаты обойдет, пока свою отыщет.
– Да-а, весело здесь у нас, – проговорил я мрачно: лежать в неврологическом отделении городской клинической больницы № 1020 мне очень не нравилось.
Ближе к ночи мне стало значительно легче. Мир уже перестал рушиться в моих глазах, он лишь заворачивался в воронку, когда я заводил глаза вправо или влево, но это уже было значительным облегчением для меня.
Глава 3
Леонид Шутов
На следующий день утром я чувствовал себя превосходно. У меня нигде и ничего не болело, я снова был бодр, весел, хотел… нет, жаждал жить. Я лежал на кровати, раскинув руки, словно отпускник на пляже, и просто отдыхал от того, что давившая на меня могильная плита исчезла, мир не рушится в моих глазах, не трескается, не закручивается в воронку, все стоит на своих местах и я могу без каких-либо неприятных ощущений и последствий для себя поворачивать голову хоть вправо, хоть влево. В голове у меня крутилась бог весть когда слышанная песенка «Как прекрасен этот мир, посмотри… Как прекра-а-а-асен этот ми-и-ир!». А рот сам собою время от времени растягивался в глупой счастливой улыбке.
В девять часов привезли завтрак. Полная особа лет под шестьдесят, с заплывшим жиром лицом и ярко накрашенными полными губами, вкатила тележку с кастрюлями и тарелками в «предбанник» нашей палаты и с шутками-прибаутками – веселая, видать, у нее натура – стала раздавать еду. Сначала «отгрузила» в соседний бокс, парализованным Петру Горелову и Исмаилу Рахимову, пообещав при этом, что нянечка сейчас придет и покормит их, потом Леониду Шутову и Георгию Сухареву. Я из скромности помалкивал, и она, не заметив меня, собралась уж было идти, но вездесущий Георгий остановил ее: