— Тебе объяснили, в чем дело?
— Нет, меня послали за разъяснениями к тебе. Лицо Раймонда еще больше омрачилось, но голос звучал совершенно спокойно, когда он сказал:
— Мне следовало самому ознакомить тебя с обстоятельствами, с которыми тебе рано или поздно придется столкнуться. Да я так и сделал бы, если бы ты при мне упомянул о своем намерении сделать этот визит. Ты не должен больше бывать в доме пастора и лучше всего тебе совершенно не показываться в деревне.
— В Верденфельсе? — с величайшим удивлением спросил Пауль, — в твоей собственной деревне?
— Ты носишь мое имя, а оно там ненавистно. Если ты захочешь посетить опять замок, поезжай прямой дорогой, через замковую гору.
Раймонд снова принялся ходить взад и вперед по комнате и как будто хотел прекратить разговор, но Пауль, найдя новую загадку там, где искал разъяснения, решил не отступать от этой темы.
— Прости, если я задам тебе еще один вопрос, это не простое любопытство, должен же я хоть немного ориентироваться здесь. Этот пастор относится к тебе неприязненно?
— Да, — холодно произнес Раймонд, — мы враги.
— И он, вероятно, воспользовался своим положением, чтобы восстановить против тебя весь приход?
— В этом не было необходимости, но он сделал все возможное, чтобы тлевшая много лет ненависть стала неугасимой.
— Но, Боже мой! — воскликнул Пауль, — что же дает простому деревенскому священнику право вступать в такую борьбу с бароном фон Верденфельсом?
Раймонд пожал плечами.
— Что значит для священника барон фон Верденфельс? И он, как и всякий другой, должен преклониться перед дисциплинарными требованиями духовенства, а если не сделает этого, то ему дадут почувствовать всю силу духовной власти. Ты не знаешь, чем считает здесь себя священник и какую роль он действительно играет в деревне. Влияние Вильмута безгранично и простирается далеко за пределы его прихода. А как он принял тебя?
— Очень холодно, но по всем правилам вежливости. Он был дома не один: у него были в гостях родственницы-соседки.
Барон словно прирос к полу — так быстро он остановился.
— Родственницы? Из Розенберга?
— Да! Две дамы: молодая женщина и ее сестра.
— Я знаю — Анна Вильмут.
— Ты хочешь сказать: Анна фон Гертенштейн?
— Да, госпожа президентша фон Гертенштейн; я все забываю это.
Слова звучали ледяной холодностью, но в них слышалось презрение. Пауль испугался, увидев подтверждение своих опасений: Анна Гертенштейн была включена в круг враждебности, которая распространялась на самого Вильмута.
— Я не знал, что ты так хорошо осведомлен о том, что происходит по соседству, — немного смущенно заговорил он. — Ведь ты уже столько лет ни с кем не общаешься.
На лице Раймонда появилось выражение бесконечной горечи.
— Совершенно верно, но это я все-таки узнал. Этот брак в свое время наделал много шума. Восемнадцатилетняя девушка, отдающая свою руку старику, — явление незаурядное. Многие осуждали ее за эту «блестящую партию».
— И были к ней несправедливы, — воскликнул Пауль в сильном возбуждении. — Ее могли уговорить, принудить, она могла принести себя в жертву бедным родителям или братьям и сестрам. Я не знаю всех обстоятельств этого брака, но готов биться о заклад, что ею не руководило никакое низкое побуждение. Стоит лишь заглянуть в эти глаза, чтобы убедиться, что все низкое, дурное от нее бесконечно далеко.
Уже при первых словах племянника Раймонд медленно повернулся к нему и окинул странным взглядом молодого человека, который в своей горячей защите забыл всякую сдержанность и осторожность. И когда Раймонд заговорил, его голос не отличался обычным бесстрастным спокойствием, а звучал глухо, почти грозно.
— А ты, должно быть, очень глубоко заглянул в эти глаза, если мог при первой же встрече так много прочесть в них. Десять минут тому назад ты говорил мне о любви, владеющей всеми твоими помыслами, а теперь воспламеняешься при одной мысли о посторонней женщине. Ты, очевидно, очень быстро меняешь свои увлечения.
С минуту Пауль колебался из страха перед дядей, который вместе с согласием мог отнять и свой великодушный подарок, если узнает, что дело идет о члене ненавистной ему семьи. Но открытый характер молодого человека взял верх, и он решил не отказываться от своей любви, чего бы это ни стоило.
— Ты ошибаешься, — возразил он. — Анна фон Гертенштейн для меня не посторонняя: я именно о ней и говорил, делая тебе признание.
Действие этих слов оказалось еще хуже, чем ожидал Пауль. Раймонд молчал, но его глаза вспыхнули — эти мечтательные, загадочные глаза, всегда скрывавшие его мысли вместо того, чтобы выражать их.