— Розы розе, — сказал он с натянутой учтивостью, но явно очень довольный комплиментом, который, вероятно, заранее заучил.
Анна благосклонно приняла цветы, но поблагодарила холодно; она привыкла к знакам почтения и внимания со стороны Фрейзинга, а потому сегодняшнее приношение не особенно удивило ее.
— Вам нужно о чем-нибудь важном переговорить со мной? — спросила она, садясь против него. — Дело касается, вероятно, продажи Розенберга?
— Вы ошибаетесь, — ответил адвокат с многозначительной улыбкой. — Напротив, я надеюсь, вам удастся удержать имение по крайней мере как летнее местопребывание, хотя бы вы главным образом и жили в городе.
— Конечно, это было бы очень приятно, но при теперешних обстоятельствах я не считаю это возможным.
— Сударыня, — с большой торжественностью начал Фрейзинг, — вы — вдова!
— Ну да! — сказала Анна, несколько удивленная этим вступлением.
— Я — холостяк! — продолжал адвокат.
Молодая женщина посмотрела на него с удивлением.
— И это мне известно.
— Жизнь холостяка очень печальна! С каждым годом все более и более я чувствую свое одиночество, бесконечно мечтаю о подруге жизни.
— Господин Фрейзинг, — испуганно перебила его Анна, только теперь поняв значение роз.
Однако адвокат не дал себя перебить и заговорил с такой поспешностью, как будто читал доклад в суде. Он указал на их многолетнее знакомство, на свою обширную практику и значительное состояние, намекнул на свое бескорыстие, с чем приходилось согласиться, так как ему были хорошо известны средства вдовы, и наконец попросил руки молодой женщины.
На лице Анны изобразилось мучительное смущение, она отложила в сторону цветы и сказала с легким упреком:
— Вам следовало избавить нас обоих от этих тяжелых объяснений. Я и не воображала, что мое дружеское обращение пробуждает в вас подобные чувства, в противном случае я не допустила бы этого.
— Вы отказываете мне? — с горьким разочарованием воскликнул Фрейзинг.
— Я питаю к вам глубочайшее уважение, верную дружбу и навсегда сохраню к вам благодарность за советы и поддержку.
— Да, но с этим мне делать нечего, — сказал он с грустью. — Это мне предлагали все дамы, которым я делал предложение.
— Так вы уже не в первый раз делаете предложение?
— В четвертый раз, и всегда вместо согласия получал уважение и дружбу.
Это необыкновенное признание прозвучало так грустно, что Анна едва подавила невольную улыбку.
— Это непонятно! — сказала она, чтобы утешить «жениха». — Такой человек, как вы, с положением и заслугами... Мною руководят совершенно другие соображения.
— Вот в том-то и заключается мое несчастье, что я всегда наталкиваюсь на такие «другие соображения», — вздохнул Фрейзинг. — Первая дама, к которой я обратился, объяснила мне, что может любить только художника, юрист же пользуется только ее глубочайшим уважением; вскоре после того она обручилась с молодым художником. Вторая дама поведала мне свое намерение поступить в монастырь и предложила мне свою дружбу. Третья призналась, что уже любит другого, и воспользовалась при этом моей помощью, так как ее родители были против ее выбора; за эту помощь она заверила меня в вечной благодарности. А теперь и вы отказываете мне!
— Неужели я должна за это лишиться верного, испытанного друга? — спросила молодая женщина, протягивая ему руку.
— Нет, этого не будет, — сказал Фрейзинг, борясь с волнением и беря протянутую руку.
И в четвертый раз состоялся несносный обмен уважением и дружбой. Однако, несмотря на все, этот обмен был, видимо, приятен Фрейзингу. После этого он сразу успокоился, а когда Анна накинула шаль и пошла провожать отвергнутого жениха до калитки, у которой остановился экипаж, то, казалось, старые дружеские отношения опять вполне восстановились между ними.
В продолжение их разговора Лили стоило большого труда не выдать себя в соседней комнате; несколько раз у нее появлялось очень сильное искушение громко рассмеяться, но когда экипаж уехал и в комнату вошла Гофер, молодая девушка подбежала к ней, весело крича:
— Пятница дала себя знать! Дядя советник получил отказ, и подумайте только: это уже четвертый!
— Вы подслушивали? — с упреком спросила Гофер.
— Разумеется, — подтвердила Лили, не находившая в своем поступке ничего дурного, и начала изображать подслушанную сцену в смешном виде.
Но это не произвело желанного впечатления. Фрейлейн Гофер наморщила лоб и запретила девушке насмехаться над человеком, заслуживающим полного уважения.
— Но ведь вы его терпеть не можете, — сказала Лили, удивленная таким участием. — Ведь он ваш противник и спорит с вами при всяком удобном случае.