— Мой дядя не знает об этом моем посещении. Едва ли бы он согласился, чтобы я переступил порог вашего дома, сознаюсь, что мне это очень тяжело при существующих отношениях. Но теперь происходят вещи, вынуждающие меня откровенно поговорить с вашим преподобием. Я пришел напомнить вам, чтобы необходимо наконец сказать слово примирения в споре между жителями Верденфельса и его владельцем. Теперь вам более, чем когда-либо, пора выполнить свою обязанность Духовного лица.
Вильмут смерил с головы до ног молодого человека, осмелившегося говорить подобным образом, и возразил:
— Я не привык, чтобы мне напоминали о моих обязанностях, тем более люди вашего возраста. То слово, которого вы ждете, должен произнести владелец Верденфельса. Если он серьезно желает мира, то он найдет его, если же нет, то...
— Мой дядя много раз предлагал селу мир, — перебил его Пауль, — но ему каждый раз отвечали оскорблениями. С людьми, которые скорее готовы терпеть нужду и голод, чем принять руку помощи, которые жертвуют собственной безопасностью и безопасностью своей родины, чтобы только не принять предложенной поддержки, вообще нельзя бороться. Они или действительно непримиримы, или являются слепым орудием чужой воли.
Он резко подчеркнул последние слова.
Вильмут слушал его с удивлением и негодованием. При первой встрече он отнесся свысока к молодому человеку, голова которого тогда была полна мечтами о прекрасной спутнице и который показался ему пустым малым. Теперешнее решительное выступление удивляло пастора, но он был слишком преисполнен сознанием превосходства сил, чтобы слова Пауля могли поколебать его, а потому возразил:
— Вы ошибаетесь! Отклоняя предложение барона, мои прихожане действовали по собственному побуждению. Я, конечно, не скрывал от них своего мнения, что дар из такой руки не может принести счастья и что приход сделает лучше, если будет доверять только собственным силам.
— А отказ принес им какое-нибудь счастье? Впрочем, дело не в том, а в постоянных нападках на нас, которые с каждым днем принимают все более наглый и угрожающий характер. С тех пор как уничтожение нашего прекрасного кедра прошло безнаказанно, наши сады систематически опустошаются. Не проходит недели, чтобы не было испорчено редкое дерево или дорогой куст, так как все знают, что барон дорожит этим украшением парка. Даже в оранжерею сумели пробраться ночью, чтобы нанести ей вред, а третьего дня только бдительность конюха спасла главную конюшню; вероятно, задуманное покушение относилось к. любимой лошади дяди. Думаю, что вы об этих делах осведомлены, ваше преподобие?
— Неужели вы думаете, что я одобряю подобные поступки или покровительствую им? Наказывать их мне не позволяет мой сан. На что же у барона управляющие и слуги? Пусть он расследует это дело и велит со всей строгостью наказать виновных, я не буду мешать ему в этом.
— В том-то и дело, что он не хочет никаких расследований и наказаний, — вспылил Пауль. — Я быстро напал бы на след тайных разорителей, но дядя не разрешает мне этого.
— У него есть на то свои причины, — холодно сказал Вильмут. — И если он не осмеливается призывать виновных к ответу, то вы лучше всего сделаете, если последуете его примеру.
— Раймонд — не трус! — горячо воскликнул Пауль. — Как часто я просил его вернуться в Фельзенек, где он в безопасности от этих безобразий! Но все было напрасно. Он остается здесь и подвергает себя опасности с настойчивостью, за которую поплатится жизнью.
Вильмут пожал плечами.
— Вы преувеличиваете. О такой опасности не может быть и речи. Как бы злобны ни были эти выступления, которые, повторяю, я осуждаю самым строгим образом, но личной безопасности барона ничто не угрожает.
— Вы в этом твердо убеждены?
— Да, убежден.
— Так я вам скажу, что уже два раза пытались испугать лошадей, запряженных в коляску дяди, когда он ехал в Фельзенек, и именно в опаснейшем месте дороги, возле самой реки. А сегодня утром, когда мы ехали верхом мимо водяной мельницы, из засады вылетел увесистый булыжник, брошенный твердой рукой. Если бы лошадь инстинктивно не сделала прыжок в сторону, голова Раймонда была бы размозжена. Вы видите — это в связи с тем, что вы называете «выступлениями». Сегодня камни, а завтра — пули, которые, вероятно, будут более меткими. Здесь каждый крестьянин и, каждый батрак прекрасно умеет обращаться с ружьем.
При этих словах Вильмут побледнел, обычное спокойствие покинуло его; в порыве ужаса он отступил назад и резко и уверенно произнес:
— Вы правы, этому надо положить конец. Я не думал, что ненависть зашла так далеко. Но — эти нападки более не повторятся — даю вам слово.