Пауль неохотно повиновался и медленно пошел в соседнюю комнату, но только притворил дверь, чтобы при малейшем подозрительном звуке можно было прибежать на помощь. Тогда Раймонд обратился к крестьянину, все еще неподвижно и безучастно стоявшему посреди комнаты.
— Что вы хотели сделать, Экфрид?
Спрошенный поднял голову, в его лице не было ни раскаяния, ни страха, а только затаенное упорство. То же упорство звучало в его голосе, когда он ответил:
— Вы же видели. Отрицать этого я не могу, да и не хочу.
— Это на вас похоже. Мой племянник прав: если вы хотели поджечь замок, то неловко принялись за дело; огонь был разложен под окнами моей спальни, что объясняет вашу неловкость. Отвечайте: кому предназначался ваш замысел — мне или замку?
— Вам обоим.
В двух коротких словах прозвучала безграничная ненависть.
Верденфельс молчал, устремив на старика пристальный взор.
— Да, вам обоим! — с каким-то диким наслаждением повторил Экфрид. — Замок — за наше село, а вас — за моего бедного парня! Так было бы справедливо, я того и хотел! Теперь вы можете подать на меня в суд, можете засадить меня в тюрьму, но вы этого, я думаю, не сделаете, потому что тогда и я заговорил бы, и все село Верденфельс заговорило бы, а из этого могла бы выйти большая неприятность.
— Экфрид! — крикнул барон, судорожно сжимая кулак, и с поднятой, как для удара, рукой, быстро подошел к старику.
— Ударьте! — глухо сказал Экфрид, невольно отшатнувшись, — сделайте со мною то, что я готовил вам, мне только того и надо, чтобы всем моим несчастьям сразу пришел конец!
Эти слова, казалось, привели Раймонда в себя; он опустил руку, видимо борясь с собою, и наконец спросил:
— Вы по своей собственной воле терпели нужду. Много лет тому назад я предлагал вам щедрую помощь, вы не хотели принять ее.
— Не хотел, да и теперь не хочу. Я лучше умру с голоду вместе со своим внуком.
— Вы на это способны. Тогда вы мне отвечали с ружьем в руках и пустили бы его в дело, если бы я не ушел, чтобы избавить вас от убийства. Сегодня действительно чуть не произошло убийство, и не ваша вина, что ваш план не удался.
— Он и не мог удаться, — с горечью сказал старик, — я должен был знать. Я не хотел верить другим, что вы заколдованы, а теперь я вижу это собственными глазами. Вас ничто не берет: ни пуля, ни огонь.
Верденфельс презрительно пожал плечами.
— Опять старое, нелепое суеверие! Кто же втолковал вам, будто я — колдун? Уж не ваш ли священник?
Глаза Экфрида горели недобрым огнем.
— Нам никто ничего не втолковывал, но мы и сами понимаем, почему господин пастор отказывает вам в исповеди и прощении грехов, мы по опыту знаем, что вы нам привезли из Фельзенека. Вы приехали сюда в бурю и непогоду, подобно своему господину и повелителю, которому вы продали душу, и с того дня в Верденфельсе начались всякие несчастья: бури, метели, снег, болезни, нужда. И этому не будет конца, пока вы будете с нами. Это все мы знаем. Какое несчастье пошлете вы на мою голову за эту ночь, я не спрашиваю, мне немного осталось терять в жизни. Но я хотел помочь другим, и они все поблагодарили бы меня, никто не выдал бы. Наш священник... ну, тот пожалуй наказал бы меня, но в отпущении грехов не отказал бы. Он сам это сказал: «Все зло идет от Фельзенека».
Глухой и надломленный голос старика звучал теперь дикой страстью, а из глаз словно сыпались искры. В нем заговорил фанатизм ненависти и суеверия, не слушающий голос рассудка, признающий лишь одну цель — истребление врага, и убежденный, что этим он делает доброе дело.
— Так вот до чего дошел Грегор Вильмут! — дрожащими губами вымолвил Раймонд. — И с этим человеком я искал примирения! Теперь с меня достаточно, слишком достаточно! Выслушайте меня и повторите слово в слово своим товарищам в селе. Я устал от этих вечных мучений! Я приехал из Фельзенека, чтобы жить с вами в мире. Вместо него вы начали войну, но это не была честная, открытая война. В Верденфельсе я натолкнулся на ряд оскорблений, а теперь, кажется, ваш священник объявил меня лишенным покровительства закона, и убрать меня с дороги ставит вам в заслугу.
Но теперь конец моему терпению! Если в дальнейшем последуют покушения на меня, на замок или сады, злоумышленники будут без всякого снисхождения схвачены и понесут заслуженную кару. Так как вы мою снисходительность считаете страхом и слабостью, то должны узнать силу и власть своего господина. Остерегайтесь прикасаться ко мне и моему имуществу! Я не пощажу тогда никого, будь это и сам священник. Вы вынуждаете меня придать имени Верденфельса его прежнее грозное значение — в таком случае вы должны почувствовать, что значит власть Верденфельса. Тогда, может быть, вместе с прежним страхом вернется к вам и потерянный разум.