— Вижу я, — сказал вдруг Севастьян, поддавшись ощущению родства с этим человеком, брошенным, как и он, в котел войны, — что случилась у тебя, Никифор, какая-то большая беда, о которой ты не хочешь говорить. Откройся мне. Может быть, завтра мы оба погибнем. Но в любом случае, клянусь, я не воспользуюсь против тебя тем, что услышу.
— Ладно, — отозвался Никифор, понурив голову. — Я вспомнил об этом, когда увидел твоих солдат. Они вернули меня в нехорошие дни моей жизни…
Я родом из здешних мест, жил на западе, хоть и подданный русского царя. У меня было небольшое поместье, где хозяйничали мы с отцом. Как ты понимаешь, я незнатного рода — с тобой не сравнить. И богатства у меня куда меньше.
— А откуда ты знаешь, что я знатен и богат? — удивился Севастьян. — Мне-то кажется, последний месяц я выгляжу как последний оборванец. Даже говорить начал, как они…
— Я видел, как ты держишься в седле, — сказал Никифор. — У тебя с детства были лошади. И не для работы, для выездки. Нет, брат, такая осанка приобретается не за один год. Чтобы так себя вести, человек должен родиться свободным и знатным, уверенным в себе. А знаешь, что самое главное?
— Что? — удивился Севастьян. Он никогда не задумывался над такими вещами. Конечно, при встрече с незнакомым человеком он разглядывал его, пытался понять, с кем свела его судьба, — но определить, кто он родом, как его воспитывали… Нет, этим он обычно не занимался.
— Самое главное — это мелочи, — объяснил Никифор. — Одежда может изорваться в дороге, после сражения, но пряжки, ремни, шитье — это остается. У тебя богатые пряжки. У тебя кольцо. Перчатки из хорошей кожи. Понимаешь?
Севастьян кивнул.
— Я — другое дело, — продолжал Никифор горько. — Но и я знал, что такое счастье. У меня была невеста, очень красивая девушка, ласковая и заботливая. Она происходила из эстов и была простой крестьянкой, но мне до этого и дела не было. Она перешла в святую православную веру и готова была обвенчаться со мной. А потом пришел вор и украл мое счастье.
— Как это случилось? — тихо спросил Севастьян и взял Никифора за руку. — Я тоже пережил горе, поверь. Я пойму все, что ты скажешь. Каждое слово.
— На их дом напали разбойники. Такое иногда случается. В тех лесах хозяйничала одна банда… Они редко выходили к человечьему жилью, больше промышляли нападениями на путников. Однажды даже ограбили епископа, который ехал в один монастырь. Латинского епископа, — добавил Никифор, чтобы Севастьян не ужасался.
Но его собеседник все равно огорчился.
— Почему же этих людей не поймали?
— Их поймали, — сказал Никифор горько. — Но моей невесты это не вернуло. Им вырвали ноздри, их били кнутом и отправили на каторгу…
— Они похожи на тех, кто пришел со мной, — сказал Севастьян. — Понимаю.
— Да.
Никифор помолчал и добавил:
— Я знаю имя того, кто поджег дом… Его звали Артемий Плешка. Если я когда-нибудь встречу этого человека — а Господь пошлет мне эту встречу! — я порву его на куски голыми руками…
Севастьян прикусил губу, но ничего не сказал.
У костра Евдокии не оказалось. Только вода стояла в котелке. И, что странно, гладкая поверхность воды чуть покачивалась, дробя отражение луны, — так будто кто-то только что касался котелка — прежде чем убежать…
За час до рассвета, когда луна как-то незаметно скрылась за горизонтом, — точно девица, удаляющаяся из хоровода веселых подруг, чтобы поразмышлять о чем-нибудь своем в уединении, — к Севастьяну прибежал один из солдат Никифора.
— Пора! — выдохнул он.
Татары уже хозяйничали возле телеги. Севастьян склонился над Никифором — тот все-таки заснул, — и слегка потряс его за плечо.
— Штурм! — объявил Севастьян коротко. — Вставай.
Никифор долго, протяжно простонал и махнул рукой, сбрасывая руку Севастьяна, но тот был настойчив.
— Просыпайся, Никифор! Начинается дело!
Никифор вдруг распахнул глаза, и Севастьян увидел в них прыгающий ужас.
— Что?.. — коротко вскрикнул Никифор. — Что случилось?
— Штурм, — в третий раз сказал Севастьян.
— А… — Никифор вдруг обмяк и успокоился. Хотя в слове «штурм» содержался явный намек на сражение, кровь, смерть… и все же эти вещи представлялись Никифору гораздо более приятными и легкими, нежели та, что преследовала его в сновидении, и Севастьян понял это.
— Идем, — он чуть сжал локоть своего нового товарища. — Мои татары уже повели туда телегу с зельем.
Оба вернулись под стены. Двое или трое лежали убитыми — этого не было, когда Севастьян с Никифором уходили.