Лука высунулся из подкопа, досадливо сморщил нос.
— Скоро совсем рассветет, — сказал он укоризненно, — и тогда все будет напрасно. Давайте прощаться.
Он вышел наружу и поклонился своим товарищам в ноги.
— Простите меня, братья, — сказал он.
И они ответили ему земным поклоном, а последним поклонился молодой боярин Севастьян Глебов.
— И ты нас прости, — за всех ответил Севастьян.
Он повернулся и первым пошел по гати обратно в лагерь. За ним поспевали остальные. Взрыв грянул, едва Севастьян прошел десяток первых шагов. Взлетели тучи брызг, посыпались камни, застучали о щиты, поднятые загодя над головами беглецов, точно крупные злые градины.
Они ускорили шаг, побежали. В замке поднялась тревога. Бабахнул первый выстрел из пищали. В русском лагере гнусаво и хрипло, как будто человек спросонок, трубили трубы. Перепуганная лошадь отвязалась и помчалась прямо вперед, в болото, где завязла и начала тонуть. Крик погибающего животного заглушался грохотом оружия и воплями людей.
Наконец зарядили пушку, и громыхнул выстрел. Ответ с крепостной стены последовал почти сразу — после чего наступил томительный перерыв: на то, чтобы поменять заряд, требовалось не менее пятнадцати минут.
Люди разбирали оружие и готовились к штурму. Севастьян с оставшимися также присоединился к штурмующим. Как муравьи, солдаты потащили по гатям несколько длинных лестниц. Они бежали, пригибаясь и кричали так отчаянно, словно пытались криком отогнать от себя заряды пищалей и стрелы, летящие в их сторону. В замке тоже что — то надсадно орали. Стена курилась паром — там уже приготовили «теплую встречу». То и дело вспыхивали огоньки — выстрелы.
Атака русских на Вайсенштейн захлебнулась почти сразу.
Разозленный, мокрый, князь Мстиславский вернулся в лагерь, сдернул с головы шлем, напустился на первого попавшегося — за что-то его отругал, затем заорал:
— Глебова!
Явился пред очи командующего Севастьян Глебов — забрызганный болотной жижей, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, с грязью под ногтями и кровоточащей ссадиной на руке. Князь Иван начал распекать его:
— Почему взорвали раньше условленного?
Севастьян даже задохнулся от негодования.
— Взорвали по условленному! — закричал он, себя не помня, прямо в лицо командующему. — Сразу с рассветом!
— Рассвета не было! — крикнул Мстиславский. От ярости он брызгал слюной. — Не было! Вы раньше взорвали!
— Просто был туман, — сказал Севастьян неожиданно тихим, севшим голосом. Он вдруг ощутил невероятную усталость. Напряжение минувшей ночи и печаль утра, а затем сразу беготня и сумятица сражения измотали его. Силы закончились. Севастьян широко зевнул и покачнулся. — Прости, князь, — проговорил он, хватаясь за руку Мстиславского, чтобы не упасть, — стоял туман, и вы не видели солнца… Мы-то взорвали вовремя…
Мстиславский сердито отдернул руку, и Глебов повалился на землю. Князь Иван продолжал что-то говорить, но Севастьян уже не слышал его — он крепко спал.
Спустя пять недель после неудачного первого штурма Мстиславский принял единственно верное решение и повернул с войском обратно на Москву. Замок Вайсенштейн остался стоять как стоял, с несколькими проломами, но нетронутый. Прорваться внутрь русским так и не удалось. Устоял и Ревель. Ливонская война закончилась.
Севастьян Глебов с Ионой отошли от основных частей русской армии с тем, чтобы повернуть на северо-запад. Они знали, что их с нетерпением ждут в Новгороде.
Глава одиннадцатая. Превращение баржи
Вадим Вершков остался в Новгороде хозяйствовать сразу на два дома. Флоровский отпрыск привычно перешел в руки Настасьи — та охотно нянчилась с любыми детьми, не делая различий между своими и чужими.
Дочка боярина Глебова обладала удивительной тихостью нрава. Может быть, поэтому от нее рождаются одни девочки, думал Вадим. А что? Дочь — тоже прибыток. От хорошей дочери ничего, кроме радости, у отца быть не может. Если удачно выйдет замуж — будут внуки, выгодное родство. Если пойдет в монастырь — будет у семьи молитвенница.
А если дочери пойдут в Настасью, то лучшего и желать невозможно.
Эти девочки хорошо влияли на Ваню. Он переставал капризничать и бедокурить, начинал слушаться и даже пытался угождать своим «наставницам».
«Вот ведь интересно, — думал Вадим, наблюдая за возней детей, — им никто не рассказывал: ты девочка, ты мальчик; они сами это откуда-то знают. Мальчишка считает своим долгом производить впечатление на слабый пол…»