— Иона, ты с прочими, — остановил Севастьян своего оруженосца, который рванулся было за боярином.
Тот повиновался нехотя, свесив голову.
Братья-татары с визгом и гиканьем, не дожидаясь приказания, сами понеслись туда, откуда донесся выстрел.
Вскоре до оставшихся на поляне донесся еще один выстрел. Пищаль перезаряжают медленно, поэтому перестрелка велась как бы замедленно. Чего не скажешь о холодном оружии: когда татары настигли первого ливонца, кусты как будто вскипели. Отрубленные ветки так и полетели в разные стороны вместе с листьями. Кажется, трое налетели на одного. Скоро произошло неизбежное: кусты окрасились густой кровью, и там все замерло. Только ветер теперь трогал листья, с которых то и дело срывались большие тяжелые темно-красные капли.
У Севастьяна дело обстояло похуже: они четверо налетели сразу на шестерых. Ливонцы были хорошо вооружены и защищены надежными кирасами. Это не были мародеры или грабители; на русский отряд напали рыцари и с ними несколько наемников.
Наемные солдаты бродили тогда по всей Европе, пристраиваясь то к одной войне, то к другой. У них был свой кодекс, своя жизненная философия и даже своя поэзия. Но за всей этой романтизированной мишурой оставался неизменным один прискорбный факт: это были люди, которые убивали за деньги, люди без убеждений, без родины, адские порождения войны, которые подкармливали ее своими телами.
— За мной! — крикнул Севастьян. И первым помчался на рослого ливонца, который с каждым мгновением становился — как казалось юноше — все больше и больше. Враг сделался просто огромным и заполонил собою весь мир.
Севастьян в первый миг испугался. Как совладать с таким великаном? В следующее мгновение спасительная мысль пришла ему в голову, и он громко рассмеялся, удивив лошадь противника — та мотнула головой и заржала.
И тогда Севастьян начал соображать слишком отчетливо, так, как бывает только во сне. Никогда еще ему не доводилось переживать подобных минут наяву. Он понял, например, что лошадь под ливонцем — не хорошо обученный боевой конь, привыкший к шуму сражения и резким, неожиданным звукам, а первая попавшаяся лошадка, взятая у каких-нибудь местных крестьян. Что массивный ливонец сидит в седле не слишком уверенно — должно быть, не так давно он уже получил рану.
И что нет ничего страшного в том, что ливонец заполонил собою весь мир, — ведь это значит, что промахнуться, метнув в него пику, будет невозможно!
И Севастьян медленно отвел назад руку с пикой и так же неспешно послал ее вперед. Он увидел, как острый тяжелый наконечник пронзает воздух, как расступается перед ним тело ливонца, как грузный человек взмахивает руками, роняя пищаль, и валится с седла. Лошадь, взбрыкнув и заржав, довершила падение седока и убежала.
Остальные враги уже неслись на Севастьяна. Саперы, видя, что командиру грозит серьезная опасность, обступили его, точно свора тявкающих псов. Севастьян не столько увидел, сколько почувствовал, как один из его людей падает с ножом в горле.
«Неужели я начал ощущать их боль, их страхи и страдания как свои? — мелькнуло в голове у юноши. — Боже, помоги мне! Значит ли это, что я сроднился с этим сбродом?»
Некий ответ поднялся из глубин его души, и нежнейший шепот утешил: «Они — твои дети, Севастьян. Ты — их командир, а они — твои дети, Севастьян».
Все эти мысли проносились у него в голове с быстротой молнии, пока он поднимал заряженную пищаль и искал себе цель. Кто опаснее? Кого поразить первым? Севастьян лихорадочно соображал, переводя взгляд с одного врага на другого.
Выбора не было. Опасны все. Каждый из них — рыцарь, самостоятельный барон, привыкший повелевать большим количеством людей. Они вышли навстречу русским, чтобы помешать осаде Феллина. «Вылазка», — вспомнил Севастьян правильное слово. Это вылазка.
Странное слово, если применять его к этим массивным, уверенным в себе людям. Трудно представить, как они откуда-то «вылезают». Такие умеют только выступать, очень важно, при барабанном бое.
Севастьян выстрелил в ближайшего, а затем выхватил меч и приготовился биться — один против троих. Его соратники-псы, вертевшиеся рядом, тоже пытались участвовать в сражении, но Севастьян краем глаза видел, как беспомощны эти бывшие каторжники перед рыцарями, великолепными фехтовальщиками.
«А ведь нас тут всех перебьют, пожалуй», — подумал Севастьян. Как-то равнодушно, отрешенно.
Иона, оставшийся на поляне с десятком саперов, телегами и зельем, вслушивался в шум сражения, и сердце его разрывалось.