— Это ты от кого такое слышал? — спросил Севастьян, подняв бровь.
— А что, — смутился Иона, — слишком по-ученому?
— Да, — Севастьян вдруг засмеялся. — С Лавром разговаривать полюбил, а, Иона? Или с этим святошей, с Сергием Харузиным? Вот уж право, не мужчина, а черничка.
— Будем их поминать, — решил Севастьян. — Жаль девушку, красивая была и добрая. Да и Никифора жаль.
— Ну, если уж так рассуждать, так и Плешку тоже жаль, — подытожил Иона. — Эх, хорошо здесь сидеть да отдыхать, боярских забот не ведать!
* * *А боярских забот в те дни был полон рот.
Командовать русскими войсками поручено было теперь Мстиславскому — Адашева вызвали в Москву, пред грозные очи царя — держать ответ за все «злые дела», что были сотворены этим вельможей, близким другом и советником государя. Для чего царицу отравил? Зачем колдовством царя очаровал? Непросто пришлось Адашеву. Вызвали из дальнего монастыря попа Сильвестра. Царь кричал на обоих, брызгая слюной ядовитой, кипучей:
— Ради спасения души моей приблизил я к себе иерея Сильвестра! Думал, что тот, по своему сану и разуму, будет мне споспешником во благе! Глупец! На кого понадеялся! Лукавый лицемер! Обольстив меня сладкоречием, думал он только о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять моим царством! Разве не так? Разве не хотели вы оба править без царя? Вы раздавали города и волости своим единомышленникам, все места заняли своими угодниками — а я… я был невольником на троне! Как пленника, влекут царя с горстью воинов сквозь опасную землю, в самую Казань, не щадят самой жизни его! Что, не так все было? Запрещали мне ездить по святым обителям! Немцев карать препятствовали!
(Припомнил тут царь и то, что Адашев выступал против войны с Ливонией).
Что тогда творилось на Москве — лучше не думать. (Иона с Севастьяном, например, сидя в кабаке в Феллине, о том и не помышляли, чему были весьма рады).
Судьи выслушали царя и потупили глаза. Кое-кто объявил, кося глазом в сторону Грозного, что «сии злодеи уличены и достойны казни». И тут поднялся старец митрополит Макарий. Первосвятитель не боялся больше ничего. Он был дряхл и готовился к смерти. Если и жило в нем какое-то опасение, то лишь одно: как бы не сойти в могилу с грехом на совести. И потому он, желая говорить только истину, сказал царю — нет, надлежит выслушать обвиняемых, ибо у них найдется, что сказать в свою защиту…
Поднялся общий крик, заглушивший тихий голос рассудка. «Люди, осуждаемые чувством государя мудрого и милостивого, не могут представить никакого оправдания, а их козни весьма опасны!». Сильвестр был отправлен на Белое море, в уединенную Соловецкую обитель — благое место для спасения души! Адашев как персона светская пострадал больше — сперва хотели отправить его в ссылку и поселить в новопокоренном Феллине, но затем перевели в тюрьму в Дерпт, где он и умер несколько месяцев спустя. Царь охотно поверил в то, что уличенный изменник сам себя отравил ядом…
* * *До прибытия в Дерпт осужденного Адашева оставалось несколько недель…
Фюрстенберг, бывший магистр Ливонского ордена, разговаривал с князем Иваном Мстиславским. Поневоле сравнивал князь Иван Фюрстенберга с ландмаршалом Белем, который точно так же стоял перед русскими командующими и говорил с ними об истории ордена и о погибшей его славе.
Магистр держался иначе. Тоже с достоинством, но говорил исключительно о материях житейских. О золоте, о богатстве ордена, о его землях. Кто и как будет теперь этим владеть? Магистр просил отпустить его из Феллина вместе с орденской казной, но боярский совет не принял этого условия.
— Государь наш Иоанн Васильевич желает держать вас пленником, — был ответ Мстиславского, который недавно получил строгие указания: великого магистра не выпускать ни под каким видом!
Лицо магистра исказилось от ужаса, который старик даже не попытался скрыть. Весть об участи, постигшей ландмаршала Беля, уже дошла до Феллина, и большой радости оттого, что теперь во власти Иоанна Васильевича окажется Фюрстенберг со своими людьми, никто из ливонцев не испытывал.
— О, нет! — воскликнул Фюрстенберг, будто забывшись.
— К несчастью, такова воля государя, — развел руками Мстиславский. — Впрочем, от его лица обещаю вам, что вам будет оказана милость. Мы решили освободить только немецких наемников.
По щеке Фюрстенберга пробежала судорога, он сжал жилистый кулак, взмахнул им в воздухе и сквозь зубы проговорил:
— Лучше бы вы их повесили, а нас отпустили!
— К несчастью, это невозможно, — повторил Мстиславский, — такова воля нашего государя!