— Так почему ты захотел привести меня сюда? — спросила я.
Вместо ответа он решил мне показать, губами и руками. И вот, мы уже лежали на ковре из сухих листьев, проверяя, как далеко мы можем зайти. Задыхаясь и испытывая легкое головокружение, я лежала у него на груди, поглаживая кончиками пальцев его лицо.
— Сними перчатки, — потребовал он.
— Нет. Это уже перебор, — именно это мы поняли прошлой ночью. Если мы соприкасались слишком многими участками открытой кожи, то мой дар запускался.
Он откинул голову и вздохнул.
— Ну ладно, тогда попозже.
Я улыбнулась и поцеловала его в шею.
— Могу я просить тебя кое-что?
— Конечно, — он скользнул рукой мне под свитер и прижал руку поверх моей майки. — Что угодно.
— Что заставило тебя вчера понять, что ты справишься с…
— Мне нравится, когда ты краснеешь. Твои глаза становятся ярче.
Я закатила глаза.
— Замолчи.
Он хохотнул и подобрал прядь моих волос свободной рукой.
— Я понял, что не потеряю контроль. Не с тобой. Я… — Хайден сделал паузу и медленно улыбнулся. — Я просто не позволил бы себе причинить тебе вред.
Я могла поклясться, что было в этом что — то большее.
— И ты верил, что я не причиню тебе вреда?
— Я никогда не верил, что ты потеряешь контроль, Эм, — он потянулся и провел рукой по моим волосам. — Ты хорошая, лучше любого из нас.
Слезы закипели в моих глазах. Я отвела взгляд, не желая показывать ему, насколько повлияли на меня его слова.
— Эй, ты в порядке?
— Да, — сказала я, закусив нижнюю губу. — Просто… это было очень приятно.
Его рука спустилась с моих волос на мою ладонь.
— Ответишь мне на вопрос? — когда я кивнула, он продолжил. — Что ты рисуешь? Я могу посмотреть?
Я скатилась с него и хотела схватить свой блокнот, но Хайден оказался гораздо быстрее.
— Хайден, даже не смей! — он вертел блокнот в своих изящных пальцах, в тех самых, что я рисовала. Ох, Боже. — Не открывай его!
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
— Что в нем, Эм?
— Просто разные рисунки, слушай, никто никогда не видел моих набросков.
— Никто? Тогда для меня будет честью, если ты мне позволишь посмотреть.
Я застонала пробежала пальцами по волосам.
— У меня плохо получается. Они, правда, не очень. Тебе не захочется их смотреть.
— Твои щеки снова ярко-красные, — указал он, откидываясь на руки.
— Ага, тогда тебе точно не стоит их смотреть.
— Если тебя это, правда, беспокоит, я не стану смотреть, — он протянул мне блокнот.
Я уставилась на него. Один последний секрет, открыть его и что? Я смотрела ему в глаза, забирая блокнот. Мои рисунки были очень личными, как отражение моих сокровенных мыслей. Позволить кому-то на них посмотреть все равно, что встать обнаженной перед толпой, раскрываясь совсем не так, как мне хотелось бы. А потом я вспомнила, как он выглядел, когда смотрел впервые на мои шрамы. Он не пялился на них. Он смотрел на мое лицо и не потому, что не мог на них смотреть, а потому, что ему было все равно. Они не имели для него значения.
Приняв решение, я дрожащими пальцами со второй попытки открыла блокнот. В перчатках было еще сложнее.
— Эти… эти были до аварии. Цветы, пейзажи, а это — Суши.
Хайден сел рядом со мной. Он указал пальцем на плоский нос.
— Вау. Этот кот был уродливым.
Я мягко рассмеялась, перевернув страницу.
— Папа.
Он остановил меня, прежде чем я перевернула страницу.
— Он похож на доброго человека.
Я провела пальцами по картинке. Я рисовала его по памяти, и у меня ушло несколько попыток, чтобы правильно изобразить линию его челюсти и слегка вздернутый нос.
— Он таким и был.
— Эм, я, правда, сожалею о твоем отце.
Я сглотнула, кивнула и перевернула страницу.
— Это, конечно же, Оливия и мама. А это…
— Горы Сенека, Эм, у тебя очень хорошо получается. Я серьезно.
— Я не знаю. Пики могли бы быть помягче, не такими острыми и твердыми.
Он потянулся и сам перевернул страницу. Водя пальцами по рисункам, он комментировал каждый, прежде чем перевернуть страницу. Когда он дошел до наброска его же рук, я не уверена, что он понял, кому они принадлежали, но на этом он не остановился.
Я закрыла глаза, когда он увидел мой первый набросок себя самого. Он ничего не сказал. Кажется, он даже не дышал. Я слышала лишь шелест страниц, когда он их переворачивал, одну за одной.