В полемике было два кульминационных момента. Один произошел в 1350-х годах, когда францисканец Франсис Бажюлю из Барселоны заявил, что кровь Страстей Христовых отделилась от Его Божественной Сущности; он основывал свое утверждение на трудах провансальского францисканца Франсиса де Мейронна (умер в 1325 г.). Сегодня в этом утверждении нет ничего особенного, но в 1350-х гг. оно произвело значительные волнения. Смысл был в том, что, если кровь и тело на самом деле разделились, то крови поклоняться не следует — а это вызвало вопросы о Крови Христовой во время мессы, что, в свою очередь, привело к глубоким сомнениям в основных догматах христианского вероучения. Теорию Бажюлю довели до сведения ближайшего доминиканского инквизитора, и ничего удивительного в том, что ее сочли ересью. Так началась новая длинная глава расхождений между белыми и черными нищенствующими монахами — кармелитами и доминиканцами.
Второй кульминационный момент в полемике произошел столетием позже, когда францисканцы шумно доказывали, что реликвии Святой Крови священны, а доминиканцы неистово пытались пресечь данное утверждение. Сражение между этими двумя орденами продолжалось едва ли не до середины семнадцатого века.
Собор в Норвиче был одним из нескольких английских религиозных институтов, где находилась частичка Святой Крови. Ее привезли в 1170-х гг. из Фекампа, возможно, в попытке привлечь внимание паломников, которые иначе шли к усыпальнице Томаса Беккета в Кентербери. Она еще находились там в 1247 г., поэтому именно епископа Норвичского пригласили читать проповедь, когда Генри III даровал свою порцию Святой Крови Вестминстерскому аббатству в том самом году. Норвичский собор сгорел при пожаре 1272 г., несмотря на все попытки спасти его; хрустальная чаша, в которой хранилась кровь, треснула, а ковчег пострадал от огня. Кровь вынули из треснувшего сосуда, и монахи поражались «чудесному» превращению большей части крови в суспензию в верхней части чаши (вероятно, она просто высохла).
Приверженность той или другой стороне прослеживается в картинах эпохи Ренессанса: плита, на которой возлежит Иисус, окрашивалась либо в красный цвет, выражая преданность верованиям францисканцев, либо в серый, указывая на предпочтение взглядов доминиканцев. Плита, окрашенная в несколько цветов, предположительно указывала на неуверенность в выборе.
АКТ ПЯТЫЙ
Лондон, 16… год
Хотя внутри палатки стоял полумрак, затрудняя видимость, сомнений не оставалось. Человек был мертв. Улисс Хэтч, издатель и книготорговец, лежал на спине. Он раскинул руки и ноги, глядя невидящими глазами в полинявшие полоски на палаточной ткани над головой. Человеком он был дородным, и пузо достигало чуть ли не до колен. Трудно было сомневаться, что он умер насильственным путем — огромное пятно, подобное кровавому флагу, расплылось между тройным подбородком и грудной клеткой.
Мертвец и его скарб занимали столько места, что нам троим, еще живым, его уже не оставалось. Вокруг беспорядочно валялись принадлежности его ремесла — стопки книг, связки с брошюрами. Кроме того, стояли два сундука, набитые одеждой, позолоченной изнутри посудой, кубками и другими вещами. Улисс Хэтч не ограничивался продажей только книг. Я это знал, потому что не больше часа назад рассматривал содержимое меньшего сундука, пока мистер Хэтч бережно извлекал из него небольшую шкатулку, завернутую в шерстяную ткань и весьма небрежно валявшуюся среди других вещей. Когда он сказал, что лежит в этой шкатулке, ноги у меня подкосились, а перед глазами все поплыло. Через несколько минут владелец снова засунул деревянную шкатулку в сундук и запер его на висячий замок. А теперь крышка сундука была откинута, а сам Улисс Хэтч лежал, раскинув ноги, на земле рядом с ним. Я еще не проверял, но мог побиться об заклад на половину годового жалованья, что шкатулка исчезла.
Палатка была немаленькой, но плотная коричневая занавеска разделяла ее почти пополам — в передней части книготорговец поставил стол, а за занавеской устроил личную комнату. Сейчас я от души радовался этой толстой фланелевой занавеске. Где-то за ней шумела ярмарка, словно ничего не произошло. Мы слышали гул толпы, вскрики певцов баллад и кондитеров, ржание беговых лошадей. Но в самой палатке единственными звуками были жужжание парочки мух, да замедленное дыхание троих озадаченных и испуганных актеров. Запахи, которые я ощутил, когда в первый раз зашел сюда — запах конца лета и заплесневелой ткани, и ненужных бумаг — теперь перебивались горьким запахом гари.