На следующий день, когда Гвин приволок измученного, со стертыми ногами Саймона, втянул его на подъемный мост, а потом в грязный, зловонный подвал главной башни Ружмонта, там вовсю шли приготовления, чтобы заставить изгоя разговаривать более красноречиво.
Стиганд, злобный тюремщик, шел из ниши и нес толстые плиты ржавого железа, каждая площадью около фута. Он с громким грохотом свалил их в центре промозглой камеры, задыхаясь от натуги: его жирное тело не было приспособлено к тяжелой работе. Когда появился офицер коронера с новым пленником, Стиганд приковал разбойника к решетчатой загородке, тянувшейся сквозь полудюжину сжатых камер.
— Они придут в полдень, чтобы послушать, как поет этот парень! — прошепелявил Стиганд своими вялыми, выпяченными губами. Потом пнул пленника, в изнеможении опустившегося на пол, и получил крепкий удар по голове от Гвина.
— Оставь его в покое, ты, поганый мужеложец! — гаркнул офицер. — Дай ему воды и пару хлебных корок!
Тот ушел, а Гвин задумался, с чего вдруг он начал проявлять такую заботу о человеке, которого они собираются сначала пытать, а через несколько дней вздернуть, но что-то в потерявшем всякую надежду узнике напоминало ему побитую собаку.
Когда соборные колокола прозвонили полдень, в подвале собралась небольшая толпа, чтобы наблюдать за дознанием. Туда неохотно спустился сам шериф, а также коронер, его офицер и клерк, констебль и архидиакон Эксетера. Сержант Гэбриел, вернувшийся из своих бесплодных поисков на западе, отвечал за троих воинов, которых привели, чтобы удерживать пленника. Немного пришедшего в себя после долгого перехода за крупом лошади Гвина Саймона выволокли на середину помещения. Он сопротивлялся и грязно ругался. Двое солдат повалили его на пол и приковали за вытянутые руки и ноги к ржавым кольцам, вделанным в камни, врытые в сырой земляной пол.
Шериф стоял в стороне, скрестив руки под ярко-зеленым плащом, и Джон де Вольф начал командовать. Хотя он не был сторонником пыток, но это являлось частью юридического процесса, а поскольку на кону стояла свобода Несты, Джона не мучили угрызения совести.
— Саймон, у тебя осталась последняя возможность сказать нам правду. Ты отлично знаешь — ты человек вне закона, так что жизнь твоя уже ничего не стоит, поэтому ты ничего не добьешься своим упрямством.
В ответ на эти слова Саймон вылил на Джона очередной поток грязных ругательств, и коронер кивнул стоявшему в ожидании тюремщику. Стиганд с трудом наклонился — ему мешало жирное пузо — поднял железную плиту, прижал ее к своему заляпанному кожаному фартуку и повернулся к распятому на полу узнику. Пыхтя, он снова наклонился и положил железную плиту на грудь Саймона. Тот начал задыхаться, хрипеть, а ругательства сделались приглушенными.
— Говори, и ты облегчишь свои страдания! — взмолился Джон де Аленсон, крестя воздух над Саймоном.
Тюремщик с трудом поднял еще одну плиту и положил ее на живот узника, чтобы тот не мог вдыхать воздух с помощью брюшных мышц. Проклятья и ругательства превратились в сипение, лицо начало багроветь.
— Говори, тебе нечего терять! — закричал де Вольф, когда губы изгоя почернели. — Кивни головой, если согласен!
Стиганд, пыхтя, приволок еще одну плиту и собрался положить ее на грудь разбойника, и упрямство Саймона дало трещину. На белках глаз появились черные пятна.
— Освободи его, пока он не умер прямо у нас на глазах!
Тюремщик-садист нехотя столкнул плиты с груди и живота мученика, взял кожаное ведерко с грязной водой и окатил Саймона. Через несколько минут его изуродованное лицо приобрело почти нормальный цвет, и Саймон, все еще пришпиленный к полу, заговорил. Теперь он признался во всем — в том, что завидовал Гервазу, взявшему себе лучшую часть добычи, в том, что пошел за ним в Эксетер, нашел его в «Кусте» и перерезал ему глотку.
— Я не хотел его убивать! — прохрипел узник. — Но я вытаскивал золотую шкатулку у него из кармана, он чуть не проснулся, и я испугался.
Оставив Томаса, скорчившегося у распростертого на полу Саймона, записывать его признание, де Вольф подошел к шурину и посмотрел ему в лицо.
— Теперь доволен, Ричард? Ты арестовал мою женщину только мне назло, будь ты проклят! Ты сам слышал признание этого человека, и я надеюсь, что ты немедленно прикажешь ее освободить и лично перед ней извинишься! Может быть, тогда я не стану записывать все подробности этого дела в мой отчет королевским судьям, когда они в следующий раз прибудут в Эксетер!
Ричард сердито запыхтел, но он понимал, что проиграл, и, кинув несколько гневных слов, он повернулся и чопорно пошел вверх по лестнице.
— Скатертью дорога! — пробормотал Гвин на ухо хозяину, глядя вслед шерифу. Тут сзади началась суматоха, и голос Томаса пропищал:
— У него припадок! Что с ним такое?
Они поспешно подошли к группе людей, столпившихся вокруг распятого узника. Спина Саймона изогнулась дугой, руки и ноги конвульсивно дергались, гремя цепями. Джон опустился перед ним на колени и увидел, что глаза его закатились, так что виднелись одни белки. Тут он еще раз сильно дернулся, опустился и затих.
— Черт, да он мертв! — пророкотал Гвин голосом, в котором звучало скорее недоверие, чем тревога. — С чего это он помер сейчас, а не когда его сдавливали?
Томас де Пейн посмотрел вверх с лицом более бледным, чем обычно, и перекрестился.
— Этот глупец, должно быть, трогал реликвию. Опять проклятье Барзака! — Он ветревоженно посмотрел на хозяина. — Коронер, во имя Пресвятой Девы, ни в коем случае не открывайте флакон!
В течение следующей недели жизнь коронера, его людей и посетителей «Куста» постепенно возвращалась в привычную колею. Неста, похоже, не пострадала от своего пребывания в Ружмонте, хотя некоторое время побаивалась подниматься вечерами на темный чердак. Шериф оставался по-прежнему надменным и отчужденным, ни словом не упоминая об этой истории в присутствии Джона. Его сестра, как всегда, вела себя с мужем угрюмо и обидчиво, не обращая внимания на его нерешительные благодарности за то, что помогла освободить Несту из лап Сиганда.
Оставалось только решить вопрос с проклятой реликвией. После того, как Джон забрал ее у Саймона Клейвера, он положил ее на подоконник в своей комнате в сторожевой башне, где Гвин хранил хлеб и сыр. Хотя коронер и относился скептически к проклятью Барзака, он все же решил пойти навстречу Томасу и не открывать бутылочку.
Через день или два Джон решил отдать реликвию Джону де Аленсону, чтобы тот поступил с ней, как сочтет нужным. Похоже, архидиакон более серьезно отнесся к могуществу реликвии, и после совещания в соборе, на котором епископ Маршал дал свое согласие, решили бесплатно предложить ее аббатству Гластонбери. Эта почтенная церковь стремилась собирать реликвии, которые привлекали паломников. С аббатом обменялись письмами, но великодушное предложение изящно отклонили. Видимо, в Гластонбери тоже знали зловещую историю реликвии и решили не рисковать и не пригревать на своей груди змею. По стране полетели письма, и в конце концов для сомнительной реликвии нашли пристанище в аббатстве Тьюксбери. Тамошний аббат счел святость своего заведения достаточной даже для древнего проклятья.
Джон де Аленсон не сумел подавить вздох облегчения, когда увидел, что позолоченная шкатулка и ее зловещее содержимое исчезли в сумке паломника, идущего к усыпальнице святого Катберта в Линдисфарне. Монах пообещал по дороге доставить реликвию в Тьюксбери.
Так он и сказал своему другу коронеру, когда тем вечером они уселись за стол с кувшином красного анжуйского вина.
— Будем надеяться, что они как следует спрячут ее, — угрюмо ответил Джон де Вольф. — Даже думать не хочу, что еще какой-нибудь горемыка разбудит проклятье Барзака.
— Аминь! — провозгласил архидиакон, поднимая к губам кубок.
АКТ ВТОРОЙ
Оксфорд, 1269 год
Когда толстого мальчика, свернувшегося калачиком, обнаружили в святая святых аббатства святой Фридесвиды в Оксфорде, среди монахов поднялся переполох. Мальчика обнаружил рано утром в воскресенье брат Ричард Яксли, хранитель усыпальницы, и поначалу решил, что тот мертв. В первую очередь брат Ричард представил себе, какие катастрофические последствия это повлечет за собой для репутации аббатства, да еще прямо перед праздником святой покровительницы монастыря. Он решил, что это церкви, соперничающие в борьбе за внимание паломников, каким-то образом исхитрились осквернить святое место, и, взбешенный, поспешил поднять тревогу. Вскоре каменную усыпальницу окружили обеспокоенные монахи, с недоверием вглядываясь в шесть узких отверстий, по три с каждой стороны. Приор, Томас Брассингтон, тоже смотрел в одно из отверстий в форме изящного креста, заключенного в круг. Он и выразил вслух то, о чем думали все остальные: