– Вот и всё, моё сокровище.
Карпик соскользнул со стула и выскочил через заднюю дверь, прежде чем она успела его окликнуть.
В гостиной Рич задвинул ящик для золы обратно в дровяную печь и поднялся. Утро он провел, расчищая печь. Коллин отнесла тазик с мыльной водой в раковину, слила воду и выжала губку, наблюдая за тем, как Карпик разговаривает с собакой во дворе. Иногда он оглядывался – тень недавнего происшествия все еще его преследовала.
На кухню зашел Рич.
– Мне не стоило разрешать ему брать те ботинки, – вздохнула она. – Они ему не по размеру.
– Твоей вины здесь нет, – в очередной раз напомнил Рич. – Уайет толкнул его.
Она обняла себя за плечи.
– И всё же.
Просто случайность, сказал доктор, что подвернулся этот чертов камень.
Рич вымыл руки, тщательно вытер и повесил полотенце на место.
– Коллин, всё хорошо. Тебе не нужно следить за ним каждую минуту. Карпик в полном порядке.
Рич обвил руками ее талию, погладил живот, поцеловал в макушку и возложил на неё подбородок.
– У нас всё будет хорошо.
Коллин неровно вздохнула, расслабляясь в его объятиях. Когда она выглянула в окно снова, Карпика во дворе уже не было.
– Ему давно пора спать.
Рич сжал ее ладони.
– Я позову его.
Через дверь кухни она наблюдала за тем, как Рич тщательно осмотрел двор – а затем поднялся на холм, чтобы отыскать убежище Карпика в папоротниках, и прижал руку к груди в притворном испуге, когда Карпик выпрыгнул на него из зарослей. Они поднялись вверх по тропинке и скрылись из виду.
В своём укрытии среди папоротников Карпик сперва проверил показания приборов, а затем поднес к глазам бинокль.
Он увидел, как папа подкрался к маме сзади, положил подбородок ей на макушку и начал покачиваться, будто они танцевали. Карпик даже забыл, что злится на маму из-за того, что она вымыла его порезы с мылом. От счастья – и неловкого смущения – захотелось спрятать лицо в ладонях.
Карпик сжал бинокль покрепче.
Бинокль нравился ему за то, что он хранился в черном кожаном футляре с красной внутренней обивкой. И за то, что бинокль был хоть маленьким, но тяжелым, как у взрослых. Больше всего же ему нравилось, что он мог находиться настолько близко, что удавалось разглядеть крошки в папиных усах и веснушки на лице мамы – настолько близко, а они даже не знали об этом.
Вдруг позади раздался голос папы:
– Карпик?
Карпик пригнулся ниже.
– Ка-арпик?
Карпик ощутил желание выпрыгнуть из кустов с криком «Вот он я». В крови разливался азарт прирожденного охотника.
– Тебе Карпик не попадался? – спросил папа у старого хаски. – Нет? Мне вот тоже. – Он пожал плечами. – Может быть, его поймали йети.
– Но йети не существуют! – крикнул Карпик.
– Это кто сейчас сказал?
Папа повернулся на голос, прикрывая глаза рукой.
Карпик пригнулся еще ниже. В бинокль он видел, как папа улыбается краем губ, и чувствовал, как начинает улыбаться сам.
До тех пор, пока ему удавалось задержать дыхание – он оставался невидимкой.
Одна тысяча.
Две тысячи.
Папа прищурился и начал шагать по траве, шурша папоротниками.
– Ха! – Карпик вскочил, когда папа подошел практически вплотную. Тот отшанулся назад.
– Ты меня напугал! Пойдем?
Теперь Карпик бежал впереди по тропинке на вершину холма, а затем они вместе стояли, разглядывая дом. Желтый квадрат окна кухни освещал двор.
Папа глубоко вздохнул, и Карпик последовал его примеру. Горячее дыхание обжигало – но вскоре Рич выдохнул, запрокинул голову и уставился в темнеющее небо.
У Карпика заболела шея, так что он быстро опустил взгляд к свету, пробивающемуся сквозь лес. Деревья казались практически черными.
Ему почудилась фигура: сгорбленная, лохматая, огромная. Карпик замер. Волосы на затылке встали дыбом. Незнакомец шагнул ближе и принюхался к воздуху.
– Папа, – прошептал Карпик.
Целую вечность он не шевелился и даже не дышал.
– Папа. – Карпик дернул его за штанину. Рич повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело.
Йети медленно опустился на четвереньки, превращаясь в медведя. Он неторопливо удалился в кусты. Карпик стоял неподвижно. «Медведь, медведь, медведь», – звучало в его голове.
А потом папа наконец взял его за руку, и они вместе отправились домой по тёмной тропинке.
19 июня
Рич прошелся расческой по мокрым волосам и постучал себя по груди, чтобы ослабить тугой узел страха.