– Как думаешь, что они задумали? – Марша кивнула в сторону Рича и Юджина. – Явно что-то нехорошее.
Ноздри Энид раздулись, но Коллин всегда нравилось, что Марша задает вопросы, а затем тут же на них отвечает. Она не была похожа на женщину, которая могла отстрелить мизинец собственному мужу.
«Дорогая, думаешь, я об этом жалею? Я бы этому ублюдку и яйца отстрелила, будь у меня шанс».
Марша набрала в руку горсть арахиса. Кел принялся протирать барную стойку.
– У тебя кто-нибудь есть? – спросила его Марша.
– Жду, пока Коллин выставит вон Рича, – подмигнул Кел.
– Ха. – Марша толкнула Коллин локтем. – Вот это было бы событие.
– Эй, красотка, – позвал Юджин, встряхивая игральные гости. Ставка – один доллар за пять бросков. – Принеси мне немного удачи.
Энид закатила глаза, спрыгнула со стула и зашагала к Юджину.
Коллин вытерла конденсат со своего стакана, все еще доверху наполненного пивом. Рич поймал ее взгляд, и уголок его рта дернулся вверх.
– Ты знала, что он в свое время любую девушку выбрать мог? – спросила Марша. – Он был настоящим красавцем. С ним бы любая пошла, но он ждал тебя. Мы просто об этом еще не знали.
Лежа в постели той ночью, слушая, как Рич дышит в темноте, Коллин думала о том, что сказала Марша. Она мысленно вернулась к своей короткой жизни в Аркате: лампа-кролик, которую она заметила в витрине лавки старьевщика и купила на свою первую зарплату, кинотеатр, в который она ходила пешком по субботам, как на вторую неделю своего пребывания в городе она обнаружила там Дэниела, ожидающего ее в застеленном красным ковром вестибюле, словно бы они договорились там встретиться, хотя не виделись со времен школы. И все это время Рич был здесь, ждал ее.
Она смотрела, как поднимается и опускается его грудь, пока он спал рядом с ней, со своей неверной женой.
После того, как позвонила беременная Энид и сказала, что мама заболела, после того, как Коллин уехала домой на выходные, которые растянулись на месяц, все это время она надеялась, что Дэниел за ней приедет. В кармане у нее всегда лежал пятицентовик. Иногда, чтобы успокоиться, прислушиваясь к отрывистому кашлю матери по ту сторону стены, Коллин трогала монету пальцем, вертела ее в руках, пока она не становилось теплой, и все думала, что бы она сказала Дэниелу. Каждую неделю, когда она ездила в Кресент-Сити за сигаретами для матери и солодовыми шариками, которые так хотела Энид, она опускала пятицентовик в телефон-автомат возле «Сейфвэя».
«Здравствуйте, могу я, пожалуйста, поговорить с…»
И каждый раз – строгий ответ комендантши. «Оставьте сообщение».
Она написала ему несколько коротких, жизнерадостных сообщений, а потом наступило Рождество, потом прошел год, потом четыре с половиной, рак пробрался из маминых легких в кости и, наконец, в мозг, распространяясь, как лесной пожар. До последнего дня мама дымила, как паровоз. Она умерла, когда сама решила, что пора, вот так. В городе до сих пор говорили: «Верн была крепким орешком».
Каждое утро Коллин приносила ей завтрак – консервированную грушу, плавающую в сиропе. В тот последний день она обнаружила ее обмякшей в кресле. В пепельнице в форме медвежьей лапы все еще тлела сигарета – длинный серый столбик пепла.
«Мама?» – позвала Коллин. Как будто Верн просто покинула свое тело, но все еще пряталась за дверью.
После ее смерти Коллин почти не выходила из дома, разве что кормила коров, маминых Босси, и помогла Марше в офисе на лесопилке два дня в неделю. А потом появилась Энид, спускаясь с хребта Оленьего ребра с Марлой на бедре – она переехала в трейлер Юджина на Затерянной дороге, когда вышла замуж.
Она вынесла несколько охапок маминой одежды во двор и сожгла все, как будто ее спортивные костюмы и домашние туфли были заражены неизвестной болезнью.
«Вот», – сказала Энид, помешивая угли, на которых все еще тлели кусочки ткани. Как будто она вычеркнула первый пункт из списка и теперь могла всецело сосредоточиться на втором: заставить Коллин съездить с ней в город.
Кламат сложно было назвать настоящим городом даже тогда, когда целлюлозный завод, фанерный комбинат и старая лесопилка работали в две смены. Но Энид сделала ей прическу, притащила ее на костер к «Сандерсону», раскрашенную, словно куклу, и оставила в одиночестве. Коллин скрестила руки на груди. Может, если она обнимет себя достаточно крепко, то волшебным образом перенесется домой.
Мужчина вытащил зубочистку из уголка рта и бросил ее в огонь.
«Замерзла?» – спросил он. Она узнала его – один из лесорубов, которые приходили в офис за чеками. Он снял с плеч пальто и предложил ей, не отступая, пока она не согласилась. Пальто все еще хранило тепло его тела. Рукава свисали ниже колен. Мужчина прочистил горло – нервная привычка, но это она узнает позже, в свете костра было незаметно, как покраснели его щеки. Поднялся ветер. Она закашлялась, глаза наполнились слезами.