«Говорят, дым всегда летит на самую красивую девушку», – сказал он. Снова прочистил горло и протянул носовой платок с вышитыми на нем буквами: «Р. Г.». Складки его были ровными, четкими, как будто его долго хранили сложенным и нетронутым. Не задумываясь, Коллин стерла с губ помаду и уставилась на красное пятно.
«Так-то лучше», – улыбнулся он. Левый уголок его рта приподнялся, словно подцепленный крючком. Позже он признался, что снова и снова повторял ее имя себе под нос, но каким-то образом забыл его за тот краткий миг, прошедший между тем, как она согласилась пожать его протянутую руку. «Ты – сестра Энид», – сказал он вместо этого. Его мозолистая ладонь была такой шершавой, что об нее, казалось, можно зажечь спичку.
Он подождал, пока она назовет свое имя, затем кивнул. «Холодные руки и горячее сердце, Коллин». Он был тих и спокоен. Ей было интересно, что он о ней думает.
Через несколько недель после этого Юджин пригласил его на ужин. Энид не сказала, что он придет – и вдруг он объявился в дверях кухни, в руках – картонная коробка с пирогом. «Из самых лучших, свежих лимонов», – сказал он.
«Не хотел приходить с пустыми руками».
«Коллин, ты помнишь Рича».
«Нужна помощь?» – спросил он, разглядывая картошку.
Энид подтолкнула ее локтем. «Пусть почистит картошку».
Он закатал рукава и вымыл руки, медленно и методично, словно хирург перед операцией. Он был высоким мужчиной, но это не было первое, что заметила в нем Коллин. Первое было то, как он просунул голову за дверь кухни, вопросительно глядя на Коллин, словно бы спрашивая разрешения.
«Милое место».
«Это был дом моей мамы».
Он кивнул, как будто все понял. На костяшках его пальцев виднелась свежая ссадина. «Лесоруб работает, одной ногой стоя в могиле», – говорил папа, когда мама уговаривала его устроиться лесорубом.
Рич молча почистил ножом картошку и отдал ей, чтобы она ее порезала. Вдруг он начал говорить:
«Национальный парк занял землю, на которой стоит мой дом, – сказал он. – Я могу жить в нем еще двадцать пять лет – или пока не умру. Я родился в этом доме. Как и мой отец. Его построил мой дедушка. Знаешь, как я об этом узнал? Мне прислали письмо. Штука в том, что до сегодняшнего дня я его не открывал. Оно просто лежало на столе. И вот я решил открыть его сегодня утром. Потому что я знал, что приду сюда вечером, и вместо того, чтобы переживать обо всем этом, я просто подумал о тебе».
Он протянул ей еще одну очищенную картофелину, скользкую и белую, и она выпрыгнула у Коллин из рук.
«Все готово?» – спросила Энид. Рич стоял над ведром, полным картофельных очистков.
«Чуть не отрезал себе палец, так я нервничал», – признался он позже.
«Да он вместе с кожурой пол-картофелины срезал, – говорила Коллин, когда они вместе рассказывали эту историю. – Я решила, что лучше выйти за него замуж, пока он не умер с голоду».
На протяжении всего ужина он вытирал усы, как будто боялся, что в них что-то застряло. Коллин так же смущалась, хотя ей казалось, что она скрывала это куда лучше. Марле купили новый карандаш, и она написала его полное имя с первой же попытки.
«Ричард Гундерсен, – прочитал он. – Ну разве ты не умница?»
Марла забралась к Коллин на колени, и она начала ее подбрасывать – по кочкам, по кочкам, по маленьким лесочкам – прикрывая ей уши, когда Юджин сквернословил.
«Не волнуйся так, – закатила глаза Энид. – Она слышит это все и дома».
«Первое слово, которое она сказала – это «сукин сын», так-то», – гордо объявил Юджин.
«Первым словом Марлы был «сахар». «Сукин сын» было первым словом Коллин», – поправила его Энид.
«У меня тоже», – быстро сказал Рич. Коллин показалось, что он просто пытается ее поддержать.
«Мама решила взять ее с собой в Реддинг, в кафе, – объяснила Энид. – Одела во все самое красивое. Подходит официантка. Спрашивает: она уже говорит? Нет, не говорит, отвечает мама. И тут она как выдаст».
Все рассмеялись, даже Коллин, хотя она была донельзя смущена рассказом об этом событии, которое она даже не помнила.