Костя действительно ничего не знал. Она боясь, что он наломает дров, не рассказала о том, как её принуждали участвовать в "аморальном деле" против него и каким способом отвела она от его цветущей победами головы занесённый меч. Схоронила в себе. Ввалила этому противному Мехлису мало не показалось. Приманкой ей обещали, что от "матраса" только перья полетят. Но Юлия сразу раскусила, чем та атака на мораль грозит Косте и закрыла его своей грудью. Для неё этот отказ к сотрудничеству был опасен. Могли расправиться и глазом бы не успела моргнуть. Причину бы нашли. Но репутация, жизнь и свобода мужа, были важнее своей судьбы и жизни. "Чёрт с ней с "воробушком" пусть летает", — решила она и устроила людям Мехлиса светопредставление. Это был единственно правильный в том положении ход. Она должна была спасти его и она спасла. Только позже она поймёт, что этот её демарш имел два конца. Не выгороди она мужа, возможно, и не было вольной Сталина на гаремы на фронтах. На "матрас" мужа, естественно, тоже. А промолчи она или уступи им, то пострадал бы Костя. Получили бы они с "воробушком" на всю катушку. Мехлис уж помахал бы шашкой точно по их головам. Костя унижения бы не стерпел… Получается спасая его, она открыла ему шлюзы к своему бесчестию. Теперь Мехлис щерится: "Вот тебе!" Догадка обожгла сердце: "воробушка", возможно, согнули именно на этом… Наплакавшись в ту ночь в подушку, она подойдёт к окну, обведёт пальчиком на стекле луну и спросит обращаясь к небу: — "Матерь Божья, какой ты ещё от меня жертвы потребуешь в знак доказательства моей люби к нему?… Ведь если б знала я, что спровоцирую своим отказом слова Сталина: всё равно поступила бы так же, чтоб спасти Косте жизнь и честь". Она подняла взгляд от стола в то же время что и вождь, испугалась, потом улыбнулась.
Он прищурившись смотрел. Эта женщина, такая красивая и молодая, с необыкновенными бездонными глазами, в которых чувствовалась тайна и боль, выдержала столько, сколько хватит и на десятерых. Но в ней не чувствовалось ничего такого, что вызывало бы жалость или сочувствие. Одно лишь восхищение. Шик, элегантность, таинственную утончённость- всё это воплощали в себе её черты. Юлия Петровна Рутковская держалась прямо и гордо. Сила характера, смелость, подстать мужу, которые позволяли ей будучи быть поверженной, подниматься с колен снова и снова. Во время приёма её невозможно было не заметить. Когда муж был занят, она держалась в стороне и предпочитала одиночество. Наверняка присутствующие здесь дамы завидовали её спокойствию и шарму. Сталин поднялся. Отказавшись от помощи, налил вина в бокал и осторожно отодвинув стул пошёл. Она похолодела. Юлия знала к кому он идёт. Сопровождаемый недоумёнными взглядами он шёл вдоль стола. Все поднимались и оборачивались. Вмиг установилась тишина. Сталин подошёл к Рутковским. Костя вскочил. Юлия тоже поднялась, одёрнув тонкую ткань на юбке, встала тенью за мужем. Рутковский хлопал глазами на ходу соображая что сказать. Сталин, игнорировав его, поднял бокал и обратился к Юлии.
— Юлия Петровна! Я хочу выпить за вас.
Юлия отмерла. И схватившись ответила:
— Иосиф Виссарионович, я только песчинка в том монолите, что называется советской женщиной. Вот кто достоин такой чести, а я что…
Он поморщился.
— Именно за вас. Прекраснее женщины я не встречал. Лучшей матери для своих детей и жены мужчина желать не может. За вас, драгоценная Юлия Петровна! За вашу любовь и терпение!
Она не осмелилась возразить. Он выпил. Перевернул бокал. Покосился на её прижатые к груди ладошки и ушёл на своё место. Юлия подняла глаза на мужа. Тот стоял бледный и каменный. Юля улыбнулась и эта улыбка отрезвила его. Он легонько пожал Люлю руку. Сталин подал знак и заиграла музыка. Рутковские пошли танцевать. Юлия поймала хищный взгляд Берии. Из-под руки, пряча трусливый взгляд, её ел своими глазёнками Мехлис и косили завидущие глаза приглашённые дамы. Да-а! Поразительные сюрпризы иногда преподносит жизнь.
После приёма, возвращались поздно и возбуждённые. У каждого были на то свои причины. Костя в подъезде, рывком расстегнув на ней пальто, принялся безумно жёсткими поцелуями покрывать её открытую шею. Выдохшись растерянно прошептал:
— Люлю, ты его заинтриговала…
"Значит заметил", — упало у неё сердце. Она не стала прикидываться, что не понимает о ком речь. Сказала тоже шёпотом:
— Тебе показалось, дорогой. Ты просто был взволнован…
Костя не соглашаясь замотал головой и замычал: м-м… "Какого чёрта показалось. Но может Юлия не заметила?… Да, нет. Она умна. Он так смотрел. И этот демарш с бокалом… Что он этим хотел сказать? Рассмотреть Люлю или зная про мой спальный мешок поддержать её? Как бы там не было, а она ему понравилась… Чёрт! Это опасно со всех сторон".
Ночи на доказательства ей своей любви и того, что он лучший мужчина в мире ему не хватило. Помешал рассвет. Одаривая друг друга безумными улыбками и касаниями, бестолково топчась друг около друга, они, под хихиканья Ады проводили дочь в школу. Юлию он, позвонив её начальству, отпросил. Весь день был только их. Они были похожи на двух влюблённых сусликов. Выдохшись, просто лежали друг на друге. Он рассказывал, она слушала. Вспомнил про кошку, так похожую на их довоенную, что раздобыли ему в Сталинграде. На вопрос жены, зачем она ему была нужна? пришлось выкладывать и про нашествие мышей и их способности сожрав резину, вывести из строя самолёты. Услышав про мышей, Люлю вспомнив Монголию моментом насторожилась:
— Ты болел?
— От тебя ничего не скроешь, — посмеиваясь, зарылся он на её груди. — И… Казаков вызывал обоих Галин в Сталинград. Но я ни-ни… Посидели, отметили праздник, сфотографировались.
"Значит, не ошиблась. Самое время идти в наступление". Воспользовавшись моментом, Юлия воодушевилась:
— Костя, давай я поеду с тобой. Тебе будет легче. За Адой попрошу присмотреть. Она уже не маленькая.
Он резко оборвал:
— Не говори глупости. Перебьюсь я, не ребёнок. Ты не представляешь себе тот ад…
— Костя, но я всегда была с тобой рядом хоть возьми в боях с китайцами… — принялась она канючить.
Таким его ещё Юлия не видела, он буквально взвился ураганом:
— Какие ещё к чёрту китайцы!… Я и брать ничего не буду, ты останешься здесь. Эта война не та заварушка. Люлю, даже не просись, ни за что. Я заткну уши.
"Это я действительно не подумавши тех китайцев вспомнила. Тогда он ввалил мне под самые жабры", — попеняла она своей голове, но не отступила: