— Встань Мат… Милан? Как теперь друг друга называть?
В тот момент боль была невыносимой: перья резали кожу, кровь капала мне под ноги, а тело сопротивлялось пробуждению божественной сущности. Она опустила взгляд на свои ладони, покрытые переливающимся золотом — следами пробуждающейся силы.
— Воспоминания приходят медленно. Каждое новое — как вспышка, которая тут же гаснет, оставляя лишь отголоски. Тело всё ещё сопротивляет-ся, не готово принять свою истинную природу. Но я чувствую: процесс идёт.
Матвей хотел что то сказать, но вдруг замер. Василиса тоже напряглась — оба одновременно уловили едва слышный шорох за спиной. Они резко обернулись, готовые к любой опасности.
В нескольких шагах от них, на краю поляны, стояли две фигуры. Их очертания дрожали, словно сотканные из тумана, но через мгновение стали чёткими. Это были две канарейки — но теперь они приняли человеческий облик: миниатюрные девушки с золотистыми волосами, украшенными перьями, и глазами, сверкающими, как янтарь. Алина и Алиса. Мята и Мелисса.
Они молча подошли ближе и, не говоря ни слова, опустились на колени перед Василисой. Движения их были плавными, почти ритуальными.
Старшая из них — с более тёмными перьями на висках — заговори-ла первым. Голос её звучал, как перезвон хрустальных колокольчиков:
— Госпожа, мы ждали этого момента с тех пор, как твоё сияние угасло в прежнем воплощении.
Вторая склонила голову ещё ниже:
— Мы — готовы служить вам.
Васили-са растерянно переглянулась с Матвеем. В её глазах читалось изумление, смешанное с тревогой.
— Вы… как узнали, что я здесь? — прошептала она.
—Здесь твое убежище, недоступное ни божественному, ни человеческому глазу.
Матвей медленно поднялся с колен, не сводя взгляда с новоприбывших.
— Значит, процесс действительно начался, — задумчиво произнёс он. — И теперь мы должны противостоять Аспиду.
Василиса глубоко вздохнула, пытаясь осознать происходящее. Боль отступила, воспоминания понемногу складывались в единую картину, а рядом были те, кто готов был помочь. Она выпрямилась, и в этот момент что то внутри неё изменилось — словно открылась новая грань её сущности.
— Хорошо, — сказала она твёрдо. — Расскажите мне всё. Что я должна знать?
Старшая канарейка улыбнулась — мягко, ободряюще:
— Всё, Госпожи. Мы расскажем вас всё.
Глава 7. Часть 5.
Тишина внутри старого дома казалась плотной, осязаемой. Она давила на плечи, забивалась под кожу вместе с запахом трав — горькой полыни, сладковатой мяты и чего-то тревожного, похожего на плавящуюся канифоль.
Мелисса и Мята двигались по комнате бесшумно, словно две потрево-женные тени. Их тонкие пальцы порхали над старым фарфором, разливая по чашкам густой, маслянистый отвар цвета темного янтаря. Тысячу лет назад они точно так же провожали своих хозяев в последний путь, готовя этот же самый чай. Только тогда гостиная была завалена книгами, тканями, утварью, а сейчас здесь пахло лишь пылью и озоном после грозы.
— Пейте мелкими глотками, госпожа, — голос Мелиссы звучал ласково, но в нем звенела вековая сталь. — Это снимет корчи, когда кости начнут меняться. Иначе Милан не удержит вас, когда затрещат суставы.
Василиса приняла горячую чашку дрожащими руками. Тепло фаянса приятно лизнуло ладони, контрастируя с ледяным ознобом, ползущим от поясницы вверх. Напротив, тяжело опустился в кресло Матвей. Его белые волосы в полумраке казались серебряными, а лицо бледнее обычного. Он принял чашку когтистой рукой без возражений, только бросил быстрый взгляд на канареек:
— Если я выплюну эту дрянь, вы меня заставите?
Мята тихо хмыкнула, поправляя выбившуюся прядь идеально уложенной прически. В ее желтых глазах-пуговицах мелькнул насмешливый блеск.
— Вы уже мертвы для того мира, доктор. Вопрос лишь в том, кем станете в этом.
Когда первая волна тепла прошла по пищеводу, прогоняя тошноту, разговор перетек в деловое русло. Канарейки устроились на подоконнике, подобрав ноги, совсем как обычные уставшие служанки после долгого дня.
— Мы ошиблись, — первой нарушила молчание Мята, глядя куда-то сквозь стекло. — Думали, что мир должен покрыться пеплом еще к обеду. Аспид сдерживает инициацию подозрительно долго. Обычно человеческая оболочка сгорает за час, стоит искре коснуться крови. Он будто сопротивля-ется. Вопрос только почему?