– А того, кто сбежал, не пытались выследить?
– Пытались. По кровавому следу шли, а он к усадьбе ведет. Да кто ж туда по своей воле пойдет?
– Расскажешь мне эти слухи по дороге. Выезжаем утром, на рассвете. Не опаздывай.
Мужичок юркнул за дверь, словно крадущийся зверь. Любомир сидел в задумчивости, пиво больше не лезло в горло. Вспомнил прошлое. Зеленые глаза и тонкую руку с голубыми жилками. Как уводила его незнакомка из усадьбы, обещая показать своего ручного волка. Как падал, увязая в глубоком снегу, и сердце стучало радостно и гулко.
Кажется, он задремал под гомон посетителей таверны.
И привиделось ли ему, или нет… Как серый туман просочился под кривую дверь. И туман этот обернулся женской фигурой в плаще. Она возникла вместе со вспышкой грозы, совсем рядом. Погладила его по волосам холодной рукой. – Не ходи туда, мальчик. Там смерть. Останешься там навсегда, – шептала она прекрасными губами. А в ее глазах плескалась молодая трава и плясали оранжевые лучики.
Грохот грома прокатился по небу и незнакомка исчезла. Оставила после себя запах сожалений и зимнего снега.
Ведьмака разбудила дрожь амулета. Не обычная, привычная вибрация, а словно нерешительное колебание, словно артефакт сомневался, стоит ли его тревожить. Геральт тряхнул головой, отгоняя остатки сна, и с волос посыпался колкий, предательский снег.
"Снег в начале осени? Не к добру…" – промелькнула тревожная мысль, и тут же всплыли в памяти обрывки ночного кошмара. Или яви? Была ли та женщина на самом деле? Угроза это была или предостережение?
Буря стихла, словно по мановению руки. Скрипучая дубовая дверь то и дело распахивалась, впуская запоздалых путников. В таверну вошел и его наниматель, возникнув словно из-под земли, как леший из лесной чащи. Стоял, потирая красный от мороза нос.
Ведьмак поднялся за вещами. У сундука виднелись следы грубого взлома, но, на удивление, всё содержимое было на месте. На полу, тонкой полоской, у самого окна, лежал снег – несомненный след ночной бури. Заказав у трактирщика провизии в дорогу, Геральт присел к столу в ожидании. Хозяин заведения примостился рядом.
На сколоченной сцене, под тусклым светом оплывающих свечей, сидел седой слепой старик. У его ног – мальчик-поводырь. Белые волосы, как лен, ниспадали на плечи, обрамляя аккуратную бородку. Мальчуган подал старику лютню. Сказитель пробежал по струнам костлявыми пальцами, извлекая рассеянные звуки, из которых постепенно рождалась мелодия. Сначала тоненькая, словно плач дальней флейты. Затем вплелись более высокие ноты, образуя причудливый, хрупкий узор. И вдруг, словно тень промелькнула, добавились тревожные аккорды. Предчувствие беды, зловещее и неотвратимое, заставило песню зазвучать совершенно по-новому. И бард не запел – заговорил. Голос его, сильный и громкий, заполнил собой все пространство таверны.
А я шёл к тебе, через мглу безначально-чёрную,
Сквозь огонь шёл, и воду, и трубы медные,
Сотню лет шёл к тебе, моя наречённая,
И другого пути не хотел и не ведал я.
Купцы понизили голоса, невольно обернувшись к сказителю.
По крестам и костям, по капищам и святилищам,
По деревням безлюдным, по лесу и упокоищам.
У ручьёв и деревьев спрашивал: далеко мне идти ещё?
А они твоим голосом отвечали мне: далеко ещё.
Наемники перестали пить. Проснулся эльф, чуткие уши дрогнули, улавливая каждое слово.
И я видел, как небо в закатном горниле плавилось,
Как от прежних домов оставались угли и остовы.
Только выпи кричали в глубокой ночи над плавнями,
Вили гнёзда из срезанных рыжих кос твоих.
Старуха – подавальщица, замерла посреди зала, словно громом поражённая. Опрокинутое пиво тонкой струйкой потекло на пол. А мелодия, словно ядовитая змея, вползала в душу, обвивалась вокруг сердца, сжимая его в тиски горько-сладкой тоски.
И я видел, как смех твой лучом застывал меж рамами,
И твоими слезами низкие звёзды плакали.
И тогда я устал и упал, твоим взглядом смертельно раненный,
И уснул крепко-крепко и ты, наконец, пришла ко мне.
Все разговоры прекратились. Таверна замерла, околдованная голосом старика.
И забились в груди новым сердцем
Сосновые иглы острые, и я понял, какой я дурак,
Только глянув в глаза твои, грозовые, тёмные.
Потому что, была ты домов опустевшим остовом,
Мглой и светом, была ты путём моим.
Потому что ты – это просто черта закатная,