И лесной потолок, синичьим крылом исчерченный.
И не влажная почва, а просто рука твоя
Меня гладила вдоль по хребту и пустому черепу.
Звучал голос, лилась мелодия. Вымывая из сердец людей всю боль, очищая их, словно гроза летним вечером. Вытаскивала на поверхность все сожаления и горести, все непрожитые жизни и несбывшиеся мечты. И уносила прочь, в бездну небытия.
И тогда-то я стал хрупким листиком,
Ветром северным, крепкой толщей гранита и влагой извести,
Превратился в комочек травы и холодную глину серую, И
нигде меня не было, но я был везде.
Купцы плакали, прижимая платки ко рту, чтобы скрыть судорожные всхлипы. Старуха подавальщица, сидя на полу меж столов, прижимала к груди деревянный поднос, словно пытаясь удержать в нем хрупкие осколки памяти. Наемники уткнули носы в воротники, замерли, боясь, что предательский всхлип выдаст их слабость. Трактирщик украдкой вытирал слезу, отворачиваясь к стойке. Все они потеряли кого-то в этой войне. А теперь, вдруг, словно обрели вновь. Хотя бы, на мгновение, почувствовали себя людьми.
Последний аккорд умолк, сорвавшись на хриплый крик.
В мертвой тишине старуха-подавальщица поднялась и подошла к старику. Обняла его худые плечи. Поцеловала в сухую, иссеченную морщинами щеку и бросила в жестяную кружку пару медных монет. И словно это стало сигналом, к старику потянулись и наемники. Кидали монеты, говорили что-то с надрывом в голосе. Благодарили барда за исцеление души. Подошел и трактирщик, кинул серебряную монету.
— Не пой такие песни, старик, а то ведь и пить перестанут.
— Не бойся, еще больше начнут, – усмехнулся невесело старик.
Любомир подошел последним, подождав, пока все разойдутся. Протянул руку, чтобы положить монеты, но внезапно старик схватил его за запястье. Хватка была крепкой, совсем не старческой. Глаза у барда закатились под лоб, волосы разметались, словно подхваченные порывом невидимого ветра.
— Не открывай дверь, ведьмак! Не открывай ее! – вырвались из его рта слова, словно сорвавшиеся с ледяных вершин. Нечеловеческим холодом и Навью веяло от этого голоса и от закатившихся глаз. Мальчик-поводырь, сидевший у ног старика, встревоженно вскочил.
Ведьмак резко выдернул руку, словно освобождаясь от навязчивой хватки. Пророк очнулся, откинулся на продавленную спинку лавки и прикрыл глаза, словно пытаясь удержать ускользающее видение.
— Что услышал, ведьмак?
— Что я не должен открывать дверь! Какую? Ту? Эту? – Любомир обвел рукой полутемное помещение, указывая на покосившиеся двери.
Он не питал любви к пророчествам. Спорить с гадалками и пророками – все равно, что пытаться остановить реку ладонью. Они всегда окажутся правы, даже если изрекут полную бессмыслицу.
— В свое время ты поймешь, – туманно изрек пророк.
Подошел трактирщик, протягивая тяжелый мешок с провизией. В его взгляде сквозило любопытство, тщательно скрываемое под маской равнодушия. Любомир жестом подозвал Муху и вышел из душного трактира на свежий воздух.
Конь, словно соскучившийся по дороге, выглядел отдохнувшим. Начищенные бока сияли в тусклом свете дня. Сколько дорог они прошли вместе… И вот, снова его копыта с чавкающим звуком месят черную, липкую грязь. Мимо проплывают деревья-калеки, с уродливыми, словно болезненными плодами на бурых, скрюченных ветвях. На некоторых ветвях, раскачиваясь в такт леденящему ветру, висели силуэты. Висельники. Скоро они сорвутся с насиженных мест и побредут по окрестным деревням, сея страх и отчаяние.
Ведьмак попытался вызвать в памяти события двадцатилетней давности, когда полыхала усадьба. Но воспоминания ускользали, рассыпаясь на мелкие, несоединимые осколки.
Белокурый локон, выбившийся из-под синего капюшона. Тень ресниц, скользнувшая по мраморной щеке. Смех, хрупкий и чистый, словно звук разбивающегося хрустального бокала. Под детской рукой – серебристый, длинный мех. И шершавый язык, лижущий пальцы. Возможно, когда он увидит поместье, память вернется. А пока стоит сосредоточиться на настоящем.
— Что ты от меня утаил, Муха? – тихо спросил ведьмак, не поворачивая головы. Мужичок, идущий рядом, покосился на него с подозрением.
— Да не бойся, плата та же. И я не сбегу, – успокоил его ведьмак.
— Ну, было кое-что… В соседней деревне, месяц назад, ферма на самой окраине стояла. Дезертиры, когда шли, всю семью вырезали. Трупы покидали возле Княжеских развалин. Так их дети через неделю пришли, в окна изб глядели. Мужики упокоили их, как положено. Только те не кричали… Молча смотрели.
— А что за слухи ходят про усадьбу?
— Говорят, проклятие на них было. На весь род. Бабы у них не рождались.