Между тем время шло, а вокруг ничего не менялось. Лестница казалась бесконечной, он спускался невероятно долго и уже начал верить в то, что тоннель был зачарован, и ему придется провести здесь остаток своих дней, когда далеко внизу, вероятно, не слишком далеко от Преисподней, замаячил слабый серебристый свет – далекий и нереальный, как звезда, появляющаяся раз в сто лет.
Ему пришлось потратить еще примерно столько же времени, идя все время прямо, прежде чем призрачный свет, наконец, превратился в узкий проход, означавший конец лестницы. Последние ступеньки он преодолел почти бегом и вскоре вырвался в странный мрачный зал, освещенный огромными тусклыми плитами, равномерно покрывавшими стены. Свет от этих плит был очень странный: бледный и в то же время пронзительный, это был неестественный свет, вызванный явно не природной силой. А само место, как он вскоре осознал, было вовсе не залом, а коридором, но таким огромным, что в нем спокойно мог бы уместиться целый лес. Он был словно создан для великанов и, несмотря на отсутствие какой-либо видимой опасности, вызывал неимоверно гнетущее чувство.
Больше у Джека не было никаких подсказок, теперь ему оставалось полагаться только на самого себя. Демонический свет, исходивший от стен, достаточно ясно свидетельствовал об отсутствии каких-либо дверей вокруг, и он быстро пошел вперед, внимательно смотря по сторонам.
Это был очередной неуютный путь неведомо куда, продолжавшийся неоправданно долго и начавший под конец вызывать яркие вспышки паники. Хотя ничто вокруг ему как будто бы не угрожало, Джек не мог избавиться от уверенности, что попал в очень скверное место, и бояться его заставляла даже не столько вероятность притаившейся неподалеку угрозы, сколько полное неведение относительно ее характера. Как всегда, даже здесь, когда разгадка должна была быть уже совсем близко, его сводило с ума именно неведение!
Гигантская черная стена выросла впереди неожиданно, будто поставленная одним из упомянутых великанов. От нее не исходило никакого освещения, и Джек, еще будучи на приличном расстоянии, понял, что подобрался к цели близко, как никогда. Оказавшись ближе, он увидел в стене еще более темное пятно, будто выжженный участок на и без того сумрачном поле – широкую тяжелую дверь без каких-либо замков. Он толкнул ее изо всех сил, и, как ни странно, она легко открылась: легко и совершенно беззвучно, словно ее петли с утра до ночи смазывали маслом.
Джек скользнул внутрь и остановился на пороге, высоко подняв канделябр. Это был еще один просторный зал, совершенно пустой и очень темный – освещали его только крошечные лиловые вкрапления в потолке, от которых было не слишком много пользы.
Зал казался абсолютно безжизненным, но Джек почему-то не мог заставить себя пошевелиться. Напряжение, овладевшее им в самом начале пути, сейчас словно усилилось в тысячу раз и требовало не чего-то там, а немедленно развернуться и бежать отсюда так быстро, как только возможно.
Но он не бежал. Он все стоял на месте, вглядываясь в центр зала, пока в какой-то момент ему не стало ясно, что там, во тьме, чернеет некий предмет. Это было что-то длинное, темное, будто какая-то коробка или…
Сердце у него в груди подскочило так резко, что он неосознанно сглотнул, будто действительно боясь, что оно может выпрыгнуть из горла. Все в его организме, буквально каждый орган противился его нахождению здесь, настойчиво взывал к оступлению, но он не только не отступил, но еще и двинулся вперед: медленно и неудержимо, словно баран на убой, крепко сжимая канделябр и не отрывая глаз от темной точки в центре зала. Он приблизился к ней гораздо быстрее, чем рассчитывал, и убедился в своем предположении.
Это на самом деле был гроб. Черный, гладкий, будто только что вскрытый лаком, с чуть изогнутой по бокам неподвижной крышкой.
Будто в каком-то лунатическом трансе, непостижимым образом игнорируя собственный далеко не слабый страх, Джек опустил свечи на пол, взялся обеими руками за крышку и потянул ее вверх. Так же, как и дверь, она поддалась без всякого сопротивления, спокойно отошла от края и беззвучно встала в пазы в вертикальном положении. Внутри не было видно ровным счетом ничего.
Мелко дрожащей рукой Джек схватил канделябр и осветил нутро гроба. И на некоторое время перестал не только двигаться, но и дышать.
В сущности, он видел именно то, что и рассчитывал увидеть, и все же испытывал потрясение и ужас, несравнимые ни с чем.
Это был он. Тот самый вампир, встреченный им в детстве много лет назад. Ничто в нем не изменилось с тех пор; лицо было таким же: резким, необычным, таким же сверхъестественно безупречным, как и все в его замке. Он лежал совершенно неподвижно, великолепно одетый, будто только что со званого вечера, со сложенными на груди холеными руками.
На безымянном пальце левой руки Джек заметил кольцо: в точности такое же, что было и у него; кольцо, которое он не так давно благополучно проигнорировал. Почему-то сейчас, впервые за все время, этот поступок показался ему слишком смелым. Он резко дернул канделябр обратно к лицу вампира и только сейчас обратил внимание на то, что должен был заметить в первую очередь.
Хотя глаза Малфреда Элермонта были закрыты, он совсем не походил на спящего. Его лицо было очень напряжено, скулы будто застыли в каком-то мучительном усилии, а губы были сжаты в тонкую жесткую линию. Джек с внутренним содроганием вспомнил, что тогда, давным-давно, когда они впервые встретились, выражение его лица было точно таким же. И тогда он вовсе не спал…
От страха и поразившего его скверного предчувствия юноша утратил всякий контроль над своим телом – совершенно так же, как и тогда! – мог только стоять и смотреть на это неподвижное лицо, лицо явно не спящего вампира…
А потом неподвижность нарушилась. Джек отчетливо увидел, как темные ресницы демона едва заметно дрогнули.
Дожидаться продолжения он не стал. Разум, наконец, сумел обуздать тело и швырнул его к выходу с такой силой, что от резкого движения он едва не запнулся о собственные ноги. Но не запнулся. Бежал вперед, не помня ни о чем на свете, видя впереди только белеющий провал двери, в котором ему чудилось единственное спасение.
Бежал и не видел взметнувшейся из гроба черной тени, рванувшей за ним со страшной быстротой и без единого звука, сверкая ярчайшими глазами-аметистами.
Уже у самой двери ощутил сокрушительный удар, когда та самая тень впечатала его в стену, не жалея силы. Джек пребольно ударился головой, до сыплющихся из глаз искр, и ничего не осознавал до тех пор, пока длинные клыки не вспороли его шею прямо сквозь рубашку, и леденящая боль, пронзившая, казалось, самый центр мозга, не перекрыла муки раскалывающейся головы.
Он не мог даже дергаться, так быстро его покидали силы вместе с уходящей из тела кровью, которую пили явно не для развлечения, а отчаянно, как после долгих лет жестокой жажды…
Перед тем, как окончательно потерять связь с реальностью, он не чувствовал ничего, кроме горького недоумения. Не мог понять, почему боль от укуса прошла так быстро и сменилась тем, чему в таких обстоятельствах совсем было не место. Но накатившее вскоре забвение избавило его и от этой последней тревоги.
Он никогда не верил, что к подобной боли возможно привыкнуть, но теперь знал, что это вовсе не было чем-то невероятным. Жидкий огонь, плескавшийся в его костях не один десяток лет, медленно угасал, принося почти жестокое облегчение, в которое ему действительно было трудно поверить. Он прислушивался к своим ощущениям и практически заставлял себя верить. Верить в то, что огонь действительно затих.
Потом посмотрел на мальчишку, подарившему ему это избавление, и ощутил огромную ранящую с непривычки благодарность, совершенно необыкновенную для его изможденного вечной болью сознания. Он осторожно взял Джека на руки и вышел вместе с ним из зала.
Все нокты – его восемьдесят восемь верных хранителей, служивших ему с самого рождения – уже были здесь. Стояли, выстроившись в два ровных ряда, вдоль коридора и смотрели на него в торжественном молчании. Смотрели с блестящими от слез глазами, чего их хозяин даже в таких обстоятельствах совсем не ожидал.